Джонатан Симс 
Тринадцать этажей

Текст предоставлен правообладателем http://www.litres.ru/pages/biblio_book/?art=64633871
«Д. Симс. Тринадцать этажей»: ООО «Издательство «Эксмо»; Москва; 2020
ISBN 978-5-04-120282-8
Аннотация

Лондон скрывает много тайн. Одна из них – Баньян-Корт, построенный одиозным олигархом Тобиасом Феллом. Шикарный фасад, апартаменты премиум-класса, а на задворках теснятся квартирки для неимущих.
В годовщину строительства миллиардер-отшельник внезапно приглашает на званый обед двенадцать человек. Какова его цель? Что их связывает?
За драмами и грязными делишками наблюдают сами стены Баньян-Корта, чьи изменяющиеся пространства преодолеваются не только ногами, и есть направления, которые не покажет ни один компас. Двенадцать жителей оказываются преследуемыми отголосками грехов олигарха Тобиаса Фелла. Их пути и жизни переплетаются в преддверии ужасного нераскрытого убийства.
Современный мейнстримный хоррор с острым социальным комментарием, который явно прослеживается в самой архитектуре проклятого здания, в каждом этаже. Жители разделены не только физически – стенами и пространствами, но и разделены экономически. Привилегии, власть, ответственность, виновность, предрассудки, дискриминация, предубеждения – все это, что разъединяет соседей, отойдет на второй план перед тем опасностью из иной сферы бытия. Только угроза бессмертной душе сможет объединить жильцов 13 этажей.
«Современная классика ужасов от одного из самых захватывающих писателей в этой области». Starburst Magazine
«Сочетает в себе криповое чувство беспокойства и кровищу… Играет на нервах». Guardian
«Удивительно жуткая кульминация, идеально поражающая цель в этом сверхъестественном хорроре». Grimdark Magazine
«Роман заставил меня чувствовать себя неловко… напугал и даже ужаснул. Другими словами, это превосходная книга». NetGalley

Джонатан Симс
Тринадцать этажей

Jonathan Sims
Thirteen Storeys

© Jonathan Sims 2020
© С. Саксин, перевод на русский язык, 2021
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Саше.
Лучшей части меня…

Пролог

НАСЛЕДИЕ ЗВЕРСКИ УБИТОГО МИЛЛИАРДЕРА: ЖИЗНЬ И РАСЧЛЕНЕНИЕ ТОБИАСА ФЕЛЛА

Дэвид Эриксон
Редактор отдела криминальной хроники

Вот уже пять лет широкая публика не перестает повторять: интереснее жизни Тобиаса Фелла была только его смерть. На протяжении большей части его бурной карьеры Фелла превозносили как титана предпринимательства; не секрет, что он до сих пор остается самой интервьюируемой фигурой газеты «Санди XXXXXXX», если не считать политических деятелей, и тут мы определенно не одиноки, с 1992 года его фотография не меньше четырнадцати раз украшала обложку «XXXXXX бизнес пост». После смерти Фелла это очарование только возросло, хотя в настоящее время оно приобрело совершенно другой характер. Даже тем, кто не следит за подобными вещами, трудно оставаться в стороне от бесконечного потока уголовных расследований, теорий заговоров и даже обсуждений на форумах, посвященных паранормальным явлениям. Жестокая расправа неоднократно поднималась на первые строчки списков «самых жутких нераскрытых убийств», составляемых различными интернет-ресурсами. Похоже, жив Тобиас Фелл или мертв, говорить о нем никогда не перестанут.
Однако есть и те, кто никогда не переставал копать, никогда не смирялся с обескураживающими обстоятельствами этого непостижимого дела. Но, быть может, завороженные тайной, окружающей смерть Фелла, мы забываем заглянуть в потаенные уголки его жизни?
Корни у него были такие же, как и у всех миллиардеров: ему достался небольшой капитал от отца, который он благодаря везению, способностям и, как говорят многие, беспощадности превратил в огромное состояние. Но в то же время многие отмечали, что даже по меркам безжалостных акул бизнеса молодой Тобиас отличался полным пренебрежением к этической стороне своих деловых начинаний. Среди его предприятий (в том числе освещенных в настоящей публикации) было множество известных широкой общественности технологических компаний, открытых для средств массовой информации, и прочих известных брендов. Но, приложив совсем немного усилий, можно было выяснить, что самыми прибыльными были вложения в другие источники, далеко не такие белые и пушистые: фармацевтические компании, добыча драгоценных камней, опустошительная для окружающей среды добыча нефти и производство оружия. Фелла осуждали за то, что в его компаниях распространено потогонное производство, его обвиняли в незаконном захвате земли и использовании рабского труда; многие прогрессивные деятели резко критиковали его еще тогда, когда он был жив.
Однако все эти обвинения никогда особо не трогали Тобиаса Фелла. Острый ум и чутье держаться подальше от наименее благовидных своих деловых начинаний позволяли ему сохранять свой образ чистым, а широко разрекламированные благотворительные инициативы заставляли людей не проявлять особого интереса к его налоговым махинациям (хотя многие филантропические проекты тихо угасли после того, как перестали быть в центре внимания). Фелл шел к вершине, поднимаясь в списке богатейших людей планеты, и на него равнялись будущие финансовые воротилы.
Конечно, критики было достаточно. Защитники прав человека осуждали этические принципы компаний Фелла, однако гораздо занятнее было читать его наставления по бизнесу, написанные предположительно литературными «неграми». И действительно, покопавшись в подшивках «Санди XXXXXXX», трудно не заметить, что мы сами поспособствовали этому, старательно задвигая все негативные материалы в его адрес на последнюю полосу.
Когда Тобиас Фелл в годы, предшествующие его смерти, стал потихоньку уходить в тень, это, похоже, только укрепило его репутацию. На каждого возмущенного активиста, выступавшего против его предприятий, приходилось по десятку поклонников, завороженных новой загадкой, которую лишь изредка чуточку приоткрывали фотографии ставшего затворником миллиардера, сделанные папарацци издалека с помощью телеобъективов. Фелл постепенно отошел от руководства своими компаниями, а его хваленая филантропия окончательно выдохлась. Казалось, золотой мальчик делового мира хотел просто проводить время в одиночестве, скрываясь в номере люкс на последнем этаже Баньян-Корта, здания, построенного по его заказу.
Многие говорили, что Баньян-Корт являлся памятником всему тому, чем был Тобиас Фелл; так думали и те, кто считал его своим кумиром, и те, кто люто его ненавидел. Высокое тринадцатиэтажное жилое здание в сердце района Тауэр-Хамлетс, одного из самых бедных в центральной части Лондона. Здание вылупилось из старой кирпичной скорлупы фабрики Викторианской эпохи, ставшей затем жилым домом, и расцвело в величественное строение из стекла и бетона, символ утонченной роскоши. В своем рассказе об этом здании («Миллиардер меняет облик беднейшего квартала Лондона», номер от 3 июля 2004 года) мы рассуждали о том, как этот проект окажет благотворное влияние на весь район. Однако критики увидели только вымывание бедноты, на смену которой придут люди состоятельные, и этот прогноз в значительной степени сбылся.
Самые жаркие споры вызывала та часть Баньян-Корта, которая была отдана под «доступное жилье». Районные власти требуют от застройщиков, чтобы определенная доля жилья была доступной для людей с невысокими доходами, однако пренебрежительное отношение правительства и правоохранительных органов породило слухи о качестве строительства в некоторых частях здания. Новые обитатели «доступного жилья» жаловались на строительные недоделки, некачественные материалы и отсутствие противопожарных систем. Квартиры в задней половине оказались полностью отрезаны от сверкающих современных возможностей главного здания, и уже через год левые блогеры начали говорить о «тайных трущобах», скрытых за ослепительным фасадом Баньян-Корта. А восседал наверху всего этого в своем роскошном пентхаусе не кто иной, как сам Тобиас Фелл.
Однако какой увлекательной ни была его жизнь, большинство помнят Фелла из-за его смерти. Она явилась одним из самых громких нераскрытых убийств в истории. Подробности, раскрытые широкой публике (и многие подробности, которые не были раскрыты) с тех самых пор подвергаются доскональному препарированию со стороны средств массовой информации и сыщиков-любителей, однако все выдвигаемые версии выглядят абсолютно бредовыми. От неимоверной жестокости, с какой было совершено убийство, леденит душу, однако, несмотря на то что жуткая бойня, вне всякого сомнения, произошла в квартире Тобиаса Фелла, кровь, обнаруженная на месте преступления, ему не принадлежала. Больше того, согласно утечкам из материалов дела кровь эта так и не была идентифицирована. Единственной жертвой значился сам миллиардер, но в таком случае почему многие очевидцы утверждают, что в машины чрезвычайных служб загрузили несколько мешков для трупов?
Еще больше распаляет воображение сторонников теории заговоров вопрос свидетелей. Тобиас Фелл в момент своей смерти был не один. Вместе с ним находились еще тринадцать человек, и все они утверждали, что явились к нему на ужин, получив неожиданные приглашения. Хотя не все «гости» проживали в Баньян-Корте, каждый имел определенное отношение к зданию. Однако помимо адреса, похоже, у них не было ничего общего. Торговец произведениями авангардного искусства, местный слесарь-сантехник, шестилетняя девочка, пришедшая со своей матерью… Мало кто, а может, и вообще ни один из этих людей, мог бы оказаться на званом ужине у миллиардера. Кроме того, показания всех до единого гостей сходились по трем пунктам: до того вечера они ни разу не встречались с Тобиасом Феллом; приглашение на ужин явилось для них полной неожиданностью; и, несмотря на заключение криминалистов, что он был убит тогда, когда гости находились у него дома, никто из них понятия не имел, когда и как был убит хозяин.
Несмотря на то что у столичной полиции имелся круг очевидных подозреваемых, арестован никто не был и не было дано официального объяснения убийства. За пять лет, прошедших с момента преступления, никто из полицейских и медиков, первыми прибывших на место или участвовавших в последующем расследовании, не сделал никаких заявлений. Еще больше интерес подпитывают предположения о заговоре странные события, произошедшие в Баньян-Корте и рядом с ним в течение недели, предшествовавшей убийству Тобиаса Фелла: смерти Эдит Кинни и Джеймса Андрэ, официально списанные на естественные причины и самоубийство соответственно, а также исчезновение известного активиста Диего Санти, которого в последний раз видели заходящим в здание. Сторонники теории заговоров не нашли убедительных объяснений ни одному из этих событий.
Сейчас, по прошествии каких-нибудь пяти лет, Баньян-Корт практически полностью опустел. После того как у нанимателей подходит к концу срок аренды, риелторы не могут найти им замену; другие жильцы и владельцы внезапно распродают свое жилье, а то и просто исчезают бесследно. Здание, еще совсем недавно внушительное, теперь умолкло, одиноким глазом взирая на полуразвалившиеся трущобы вокруг. Тринадцатиэтажный надгробный камень человеку, который по-прежнему отбрасывает такую же черную тень, как и его творение.
Убийство Тобиаса Фелла остается нераскрытым, и вряд ли мы когда-нибудь узнаем, что в действительности произошло в тот вечер и что увидели эти тринадцать злосчастных гостей.

Первая. Ночная работа

Виолетта Энг. 
Баньян-Корт, 114 

– Я так вам сочувствую! Наверное, это просто ужасно.
Конечно, мать не переставала предупреждать Виолетту о том, как опасно заговаривать с незнакомцами, но, к сожалению, никто не предупредил их  не заговаривать с нею. Она едва сдержала резкий ответ, а старик, сочувственно склонив голову набок, поджал губы, словно разделяя ее боль.
– Мой сын тоже работал по ночам, – продолжал он, не обращая внимания на ее молчание. – Он это ненавидел! Говорил, что совершенно не высыпается. По-моему, это бесчеловечно.
Виолетта росла, погребенная под маниакальным страхом своей матери о ее безопасности, раздавленная сотней страшных рассказов, тонко завуалированных городских легенд о всякой жути, якобы случившейся с какими-то дальними знакомыми. Однако мать никогда даже не упоминала про величайшую опасность, судя по всему, преследующую одну Виолетту: сочувствующих незнакомцах. Сидящий напротив мужчина в годах подался вперед, ожидая ответа.
– Должно быть, это было ужасно, – наконец выдавила Виолетта, стараясь перевести взгляд куда-нибудь в другую сторону, однако за окнами вагона метро простирался непроницаемый мрак. Назидательные рассказы матери всегда начинались одинаково: посмотреть незнакомцу в глаза. Это был ее вариант присказки «жили-были», однако заканчивалось все трупом в кузове грузовика без номеров. Для Виолетты главная опасность встречи взглядами заключалась в том, что человек мог подумать, будто ее интересует его мнение.
– Я где-то читал, что работа в ночную смену отнимает чуть ли не десять лет жизни! – продолжал ее новый знакомый, безудержный в своей заботе о ее благополучии.
– Не у всех, – ответила Виолетта, прибегая к механическим кратким ответам, чем неизменно заканчивался разговор с родственниками, считающими себя обязанными выяснить у нее, как сильно она ненавидит работу в ночную смену. Такое случалось постоянно.
– Чем именно вы занимаетесь? – нисколько не смутившись, продолжал старик.
Виолетта задумалась. Можно попробовать объяснить, как ей нравится ее работа. Можно попытаться высказать вслух это чувство сопричастности к миру, когда ты вроде ходишь рядом и даже сквозь него, не позволяя ему прикоснуться к тебе. Можно рассказать о своих «обеденных» перерывах, когда она в два часа ночи гуляет по улицам вокруг своего офиса, упиваясь тишиной, этой восхитительной безлюдностью. Описать то, как она наблюдает за машинами, медленно текущими по шоссе в сторону Рединга или Бейсингстока подобно неспешной реке огней. Можно попытаться выразить словами почти духовную связь со спящим городом. Городом, который, по утверждению ее матери, рано или поздно ее убьет.
– Я работаю в редакционно-аналитическом отделе крупного медиа-синдиката, специализирующегося на информационном взаимодействии юридических субъектов. В мои обязанности входит обеспечение лицензионного и правового соответствия норм распространения информации среди конечных пользователей.
Это заставило старика отстать.

Когда Виолетта вышла на станции «Уайтчепел», уже светало. Летняя жара начнется еще не скоро, и воздух оставался прохладным и свежим. Виолетта ощутила в своих конечностях первое онемение отрадной усталости. Веки уютно отяжелели. Она не спеша направилась к своему дому, и вскоре он появился впереди, заслоняя собой рассвет.
Баньян-Корт возвышался над улицами Тауэр-Хамлетс, с отеческим сожалением взирая сверху вниз на бездомных и бедняков, которым просто не хватило здравого смысла родиться богатыми. Мысленно усмехнувшись, Виолетта быстро вошла в сверкающие стеклянные двери. Здесь не любили тех, кто слоняется без дела. Пройдя мимо небольших клочков безукоризненно ухоженной зелени, она свернула в переулок, идущий вдоль Баньян-Корта. Мимо выстроившихся рядами здоровенных мусорных баков, слишком неблаговидных, чтобы ставить их у главного входа (и достаточно больших, чтобы в них можно было спрятать расчлененное тело, не переставала повторять ее мать), и мимо черты, отделяющей стекло от старого кирпича. Виолетта подошла к входу в жилое крыло «Б».
Крохотный закатанный в асфальт дворик подметали примерно раз в месяц по распоряжению районной управы, однако решетки на окнах первого этажа пресекали любые попытки отмыть стекла. Эти решетки, с толстыми прутьями, выкрашенными в предостерегающий ярко-желтый цвет, были добавлены в ходе первой реновации здания, и Виолетте они казались скорее предупреждением, чем откликом на какое-то реальное преступление. Точно так же таблички, извещающие о камерах видеонаблюдения, встречающиеся все чаще по мере приближения к дверям в заднюю половину, не столько предупреждали случайных прохожих о том, что жильцов оберегает наблюдение, сколько напоминали менее надежным обитателям о том, что за ними следят.
Виолетта задержалась на минуту, чтобы вдохнуть все это, усевшись на поднятой над землей бетонной плите, на которой собирались иногда покурить и поболтать подростки. Положив ладонь на холодную грубую поверхность, она закрыла глаза. Родные так и не поняли ее решение перебраться в город. Младшая в семье из двух братьев и четырех сестер, Виолетта выросла в теплом доме у самой границы Шотландии, где всегда царила безукоризненная чистота, и ее выбор жизненного пути ставил близких в тупик. Остальные обосновались недалеко от родительского дома, под чистым небом, завели детей и собак. Напротив, существование Виолетты было унылым и стесненным: она жила в крошечной убогой квартире, откуда в толчее общественного транспорта добиралась до никому не нужной неподвижной работы в лишенной солнечного света конторе. Родные не понимали, что как раз в этом весь смысл. Виолетта втайне любила свою выматывающую городскую жизнь, наполненную изнурительным трудом и постоянной борьбой с бедностью. В свое время родители отмахнулись от этого, окрестив всё «юношеским упрямством», но сейчас Виолетте был уже тридцать один год, а ей по-прежнему нравилась эта жизнь. Это так глубоко укоренилось у нее в душе, что никакая «суровая действительность», как говорила ее мать, не могла это выкорчевать.
Взглянув на ржавое баскетбольное кольцо на ближайшей стене, прямо над полустертой табличкой, когда-то предупреждавшей «Игры с мячом запрещены», Виолетта улыбнулась, вспомнив одну из классических «действительностей» матери – жуткую историю молодого парня, приехавшего в Лондон, который привлек к себе внимание уличной банды. Разумеется, бандиты его убили, а после чего зажигательно играли его головой в баскетбол. По ее словам, мать несчастного прочитала об этом в газете, вот только она не помнила, в какой именно, и ее вывел из себя мягкий вопрос Виолетты, поинтересовавшейся, как можно делать обводку  человеческой головой, считающейся одним из самых твердых предметов в спортивной экипировке.
Отвернувшись от баскетбольного кольца, Виолетта достала ключ, однако вход в жилое крыло «Б» оказался не заперт и ключ ей не понадобился. Продолжая улыбаться, она вошла в прохладу темного коридора, не обращая внимания на изуродованные почтовые ящики. Хотя жуткие пророчества матери насчет ограблений, убийств и похищений так и не сбылись (еще одно, чем Виолетта ее разочаровала), она оказалась права в том, насколько жесток и омерзителен Лондон. А если человек не способен находить тихую радость в этой мерзости, потрясение может оказаться для него чересчур сильным.
Лифт в кои-то веки работал. Виолетта тяжело прислонилась к заляпанному зеркалу, наслаждаясь неспешным путешествием к своей квартире и не обращая внимания на нудный внутренний голос, отчитывающий ее за то, что она не поднялась пешком по лестнице. Квартира состояла из двух тесных темных комнат в глубине восьмого этажа с длинным списком проблем, взывавших к ее упрямой гордости. Виолетта ее любила. В квартире они жили вдвоем с Мари, последние из университетских друзей, все еще снимающие жилье в центре Лондона. Впервые увидев объявление, вот уже как несколько лет назад, Виолетта сперва предположила, что низкая арендная плата указана по ошибке. На фотографиях был показан роскошный фасад из стекла и бетона, и лишь пара откровенно подправленных снимков позволяла увидеть внутреннее убранство. Но когда подруги своими глазами увидели «жилой корпус «Б», реальность предстала перед ними во всей красе. Пожалуй, Виолетта максимально приблизилась к рассказам своей матери, когда риелтор с бегающими глазками провела их в обшарпанную голую квартиру. Но двери за подругами не захлопнулись, потайных застенков в квартире не оказалось, а у Мари положение с жильем дошло до такого состояния, что она не могла себе позволить быть привередливой. Итак, подруги вынуждены были снять эту квартиру. Виолетта ни за что бы не призналась Мари, как она была рада тому, что это решение им навязали, но временами ей казалось, что подруга догадывается о действительном положении дел.
Бесшумно отворив дверь, Виолетта застыла на пороге, ожидая услышать характерные звуки, свидетельствующие о том, что Мари уже встала. Ничего. Мысленно кивнув себе, Виолетта прошла в свою комнату. Усталость медленно расползалась по всему телу. Задернув светонепроницаемые шторы, Виолетта стала готовиться ко сну. Она любила эту квартиру. Любила той твердой, гордой частицей себя, которая отвергала изнеженный уют повседневной жизни, тем фрагментом своей души, который, выслушивая жалобы знакомых на жизнь в большом городе, втайне находила их слабыми. Виолетта всегда считала, что в жизни ничто достойное не должно даваться легко, в том числе и сама жизнь.

* * *

– Сегодня он снова был здесь.
– Кто? – спросила Виолетта, не отрываясь от экрана компьютера.
– Тот тип, который шатался по соседству. – Голос Мари прозвучал заговорщически тихо, как бывало всегда, когда она сплетничала.
– Я полагала, он там живет.
– Нет, – покачала головой Мари. – Старухе, которая там живет, должно быть, лет под восемьдесят. А этот тип молодой.
– Может, это внук, навещающий свою бабушку, ты не подумала?
– Ну да, но только на прошлой неделе он приходил туда раза три. А ее я совсем не видела.
– Ну, во-первых, ей скорее пятьдесят, а во-вторых, я уверена, что она съехала. В прошлом месяце я видела гору коробок.
– Вот только я никаких коробок не видела. И уж точно я не видела, чтобы этот тип сюда переезжал.
Отложив компьютер, Виолетта предложила подруге кофе. Та снова покачала головой, указывая на свою пижаму.
– Значит, ты полагаешь, он ее убил, – улыбнулась Виолетта.
– Нет, это совсем не…
– Знаешь, что это мне напоминает?
– Даже не начинай.
– Так. – Лицо Виолетты растянулось в улыбке. – Это ты предположила, что наш новый сосед убил безобидную старую даму и теперь живет в квартире вместе с ее трупом, следит за тобой, а приторное зловоние гниения никак не выветрится из его одежды.
Язвительное замечание подруги не произвело на Мари никакого действия.
– Просто он торчит перед дверью. Мне это не нравится.
– А почему бы тебе просто не постучать в дверь? Спросить у этого типа, правда ли он убил старушку?
– Я даже не знаю, как его зовут! – Деланое негодование Мари не до конца скрыло ее истинный страх перед тем, чтобы заговорить с соседом.
– Ну, по-моему, следующий вопрос будет естественным, ты не находишь? – сказала Виолетта, не отрывая взгляда от дешевого чайника, неторопливо уговаривающего себя закипеть.
– Мне это просто не нравится, – повторила Мари. – После каждого его прихода в коридоре воняет табачищем.
– Так, значит, вот в чем дело, правильно?
– Ты о чем?
– Если старуха никуда не переехала, а этот тип живет со своей бабкой, или кем там она ему приходится, и ей не нравится, когда он курит в квартире… – Запах растворимого кофе ударил Виолетте в нос, и она радостно вздохнула, глядя в окно на зажигающиеся внизу огни.
– Значит, он курит в коридоре? А что, разве за это не полагается штраф? И как же датчики пожарной сигнализации?
– А что?
– Как что, ты думаешь, они не работают?
– Работают они примерно так же, как и все остальное здесь.
Виолетта пригубила кофе. Все еще слишком горячий. Какое-то время подруги молчали.
– Мы погибнем при пожаре, да? – наконец спросила Мари, и обреченность в ее голосе была притворной лишь наполовину.
– С какой стати «мы»? Лично я отправляюсь на работу.
Мари бросила на подругу испепеляющий взгляд, но та ничего не заметила.

* * *

Входная дверь захлопнулась за Виолеттой с тяжелым металлическим лязгом. Мари настояла на том, чтобы заменить хлипкий замок на что-нибудь более основательное, и Виолетта не могла отрицать, что в этом звуке было что-то обнадеживающее. Дверь отделяла квартиру от безликого утилитарного коридора. Справа находилось еще несколько квартир, а дальше боковой коридор, ведущий к лестнице. Слева, опять же, несколько квартир, окно, выходящее на лоскутное одеяло городских кварталов, и лифт.
Вообще-то в крыле «Б» было два лифта. Один, которым изредка пользовалась Виолетта, представлял собой тесную провонявшую кабину, которая не работала чаще, чем работала. Она ходила от первого этажа до одиннадцатого, пропуская шестой, поскольку кнопка давным-давно отвалилась, и с тех пор ее так и не установили, хотя лифт неоднократно ремонтировался. Виолетта привыкла пользоваться лестницей, которую Мари с неохотой называла «кардиотренажером», на что Виолетта лишь мило улыбалась и напоминала, что несчастному миллиардеру с последнего этажа приходится гораздо хуже.
Однако внимание Виолетты привлекал второй лифт. Если пройти по убогому внутреннему двору, мимо рядов железных почтовых ящиков и пустых перил для велосипедов, по петляющему коридору, достаточно длинному, чтобы у посетителя возникли опасения, что он заблудился, можно попасть на винтовую лестницу, извивающуюся в дальнем конце Баньян-Корта. Это была старая лестница, сохранившаяся от первоначального здания, со стертыми ступенями. Ступени вымостили новой плиткой, но менять не стали. А посреди лестницы древний грузовой лифт в железной шахте. Виолетта не представляла себе, сколько ему лет (возможно, начало прошлого века?) и почему его оставили, когда здание подвергалось капитальной модернизации. Лифт поднимался до самого последнего этажа. Точнее, должен был бы подниматься, если бы находился в рабочем состоянии, что Виолетта находила маловероятным, учитывая натянутую поперек входа желтую ленту, предостерегающие таблички и массивный навесной замок размером с ее кулак. Мари клятвенно уверяла, что видела раза два, как кабина двигалась, но веры клятвенным заверениям Мари было мало, и, на взгляд Виолетты, это был лишь высоченный железный хребет, древний рудимент, постепенно превращающийся в ржавую труху. Одна из потайных костей города, рядом с которой ей посчастливилось жить.
Виолетта взглянула в конец коридора, в сторону 116-й квартиры. Никаких таинственных курящих незнакомцев, зловеще застывших на пути к лифту в ожидании того, чтобы посмотреть ей в лицо перед тем, как ее убить. Проходя мимо двери, Виолетта на мгновение задержалась, напрягая слух в попытке услышать доносящиеся из квартиры звуки, однако все было тихо. Поморщившись, она вошла в кабину лифта и поехала вниз.

* * *

Работа шла медленно. Виолетта ухитрилась забыть наушники дома рядом с кроватью, и ей пришлось полностью сосредоточить свое внимание на том, что, по большому счету, сводилось к копированию фрагментов текста и вставке их в другие места. Восемь часов подобного нудного однообразия ввергли ее в коматозное состояние. Она успела забыть, как же тихо в конторе. Наверное, всего здесь было человек сорок, таких же равнодушных и скучающих, как и она, но тишина ночной смены практически не нарушалась – Виолетта обеими руками поддерживала это неписаное правило, по крайней мере, когда могла слушать музыку или радио. Однако сегодня обстановка казалась более гнетущей, чем обычно, и временами она ощущала чуть ли не физическую тяжесть, придавившую ее. Она постоянно ловила себя на том, что задерживает дыхание.
Мать предостерегала ее не только об опасностях ночных улиц. По ее словам, работа в ночную смену занимала первую строчку в списке того, чего она боялась больше всего. Среди возможных исходов этой ветви повествований чаще всего упоминались самоубийство и выгорание на работе, причем в одной примечательной истории рассказывалось о человеке, который «сошел с ума от тишины», что бы это ни означало, и сжег офисное здание со всеми своими коллегами. Одной этой мысли было достаточно, чтобы Виолетта продержалась первые несколько часов, поскольку для нее не было более сильного стимула работать, чем стремление доказать неправоту своей матери.
Виолетта проводила взглядом, как курильщики дружно встали и вышли на третий перекур за три часа, и постаралась заглушить безмолвную ярость, которую всегда испытывала при их виде. Она терпеть не могла безделье. Конечно, она понимала, что ее работа по большей части бессмысленная, «имитация бурной деятельности», призванная обеспечить прохождение денежных потоков между горсткой загибающихся компаний, но это не имело значения. Это работа. И эти бездельники не имеют права отлынивать от нее, болтая о пустяках в облаках табачного дыма. Виолетте не нравилась эта ее сторона. Она сознавала, что ее личные мерки невероятно высоки и ей нельзя осуждать окружающих за то, что те им не соответствуют, однако порой не могла ничего с собой поделать. Она не могла себе представить, что нашла бы себя в жизни как домохозяйка, безмятежная и довольная спокойным домашним уютом, панически боящаяся мира, раскинувшегося за четырьмя стенами ее дома. Работа означала свободу, предоставляла возможность самой определять свою жизнь, и слишком часто Виолетта ловила себя на том, что испытывает ненависть к тем, кто этого не ценил.
Когда на часах была половина второго, Виолетта чуть ли не подскочила и вполголоса сообщила начальнику смены, обстоятельному непримечательному мужчине по имени Боб, что у нее перерыв. Ей потребовалось меньше шести минут на то, чтобы расправиться с принесенным из дома горшочком с салатом, после чего Виолетта выскочила на улицу в пыльный ночной воздух. Она шла быстро, словно стараясь ускорить отдых, и пыталась разобраться в том, что же ее так завело. На работе ничего особенного не произошло (Боб говорил о грядущих сокращениях, но он вечно распространялся на этот счет), дома все было замечательно (Мари завела разговор о том, что в следующем году, возможно, съедет, однако до этого было еще далеко), и с деньгами также не было никаких проблем (в агентстве недвижимости предупредили, что арендная плата скоро возрастет, но с этим Виолетта должна была справиться, пусть и впритык). Так почему же ее не покидало ощущение, будто все до одного нервы ее организма натянуты до предела? Казалось, она в любой момент перейдет на бег.
Виолетта была так поглощена попытками разобраться в собственном настроении, что заметила их впереди только тогда, когда дошла до середины Огюстин-роуд. Три фигуры, в самом конце улицы, скрытые капюшонами, бейсболками и мешковатыми куртками, деталей не рассмотреть. Возможно, они разговаривали между собой, однако со своего места Виолетта не могла определить это точно. Казалось, что фигуры просто стоят, совершенно неподвижные, освещенные фонарем.
Вот как раз людей Виолетта и старалась избегать во время своих ночных прогулок: их назойливое присутствие неизменно разбивало ее молчаливое единение с городом. Инстинктивно она собралась развернуться, возвратиться обратно и найти другую, более пустынную дорогу. Но тут один из парней поднял голову, и Виолетта встретилась взглядом с глазами, сверкнувшими под ярко-синей бейсболкой. Он был молодой, задиристый, и даже на таком расстоянии Виолетта почувствовала, как он ее оценивает. Парень вообразил, будто она его испугалась. У нее в груди всколыхнулась гордость. Это ее город, ее время, и она не подчинится чужим страхам, навязанным ей матерью. И что с того, что она посмотрела ему прямо в лицо? Если парням нравится шататься ночью по центру, это их дело. В этом нет ничего зловещего, ничего очевидного, по крайней мере, и уж точно не ей осуждать их за то, что они в такое позднее время не дома. Итак, Виолетта двинулась дальше по Огюстин-роуд, стуча каблуками гораздо громче, чем ей помнилось. На задворках сознания появилось настоятельное требование перейти на противоположную сторону, держаться подальше, однако она пересилила его, решительно настроенная не позволить страху одержать верх. Парень обменялся несколькими словами со своими приятелями, наблюдая за тем, как Виолетта приближается к ним со всей решимостью, какую ей удалось собрать.
Она была уже в нескольких шагах от них и чувствовала запах дезодоранта, пытающегося прикрыть запах прокуренных волос и нестираных джинсов. Виолетта не обращала на него внимания: еще несколько шагов – и она пройдет мимо, окажется в конце улицы, завернет за угол и снова сможет нормально дышать. Но в тот момент, когда ее глаза на кратчайшее мгновение опять установили контакт с глазами парня, она увидела, как в них что-то внезапно изменилось. Парень метнулся к ней, и все ее тело содрогнулось в спазме ужаса.
– Бу!
Виолетте потребовалось какое-то время, чтобы осознать смысл этого восклицания. Парень уже повернулся к своим приятелям, все трое рассмеялись, после чего быстро вернулись к прерванному разговору.
Виолетта с трудом удержалась на ногах. Все ее нервные окончания горели, ноги неудержимо тряслись от нахлынувшего адреналина. Ей захотелось что-то сказать, крикнуть, наброситься на парней с кулаками, но те, похоже, уже забыли о ней, поэтому она просто двинулась дальше. Дойдя до конца Огюстин-роуд, она повернула направо и направилась обратно в офис.
Потребовалось несколько часов на то, чтобы дрожь прошла; работа, которой должна была заниматься Виолетта, застыла забытая на экране компьютера. Она так разозлилась, что не могла соображать, причем злилась она не на того козла, который ее напугал, а на себя саму за то, что так отреагировала на его дурацкую выходку. На самом деле это была безобидная шутка. Она отреагировала на нее чересчур сильно. Однако эти рассуждения нисколько не смягчали то, что она чувствовала.
В то утро Виолетта покидала офис бесконечно уставшей, полностью истощенной, и дорога домой в Баньян-Корт прошла как в тумане. Она чувствовала себя оторванной от окружающего пространства и, делая очередной шаг, удивлялась тому, что ее нога опускалась на твердую землю. У нее не отложилось в памяти, как она ехала в метро, на улицу она вышла, словно призрак, доплыла до здания и поднялась по лестнице, не понимая, что делает. Задержавшись на мгновение, чтобы достать ключи, Виолетта смутно почувствовала слабый запах табачного дыма. Она рассеянно бросила взгляд на соседнюю дверь, но та была закрыта. Коридор, как обычно, был пуст.
Есть Виолетте совершенно не хотелось, а Мари все еще спала, поэтому она бесшумно прошла в темноте к себе в комнату и забралась в кровать, в самый последний момент спохватившись и скинув туфли. Сон оглушил ее ударом кулака, и весь день ей снились три фигуры, перешептывающиеся в свете фонаря. Однако как бы близко она к ним ни подходила, их приглушенные голоса оставались неразборчивыми.

* * *

Виолетта медленно, с трудом раскрыла глаза. Сколько прошло времени? Она взглянула на часы. Восемь часов утра. Она не проспала и часа, и голова у нее гудела. Нет, это дверь. Кто-то стучал в дверь и…
– Виолетта!
Голос Мари. Медленно оторвавшись от постели, Виолетта приоткрыла дверь. Свет в коридоре обжег ей глаза, и она несколько раз моргнула, прежде чем неясные блики оформились в фигуру ее подруги, все еще в пижаме.
– Ты не опоздаешь?
Мари покачала головой.
– Хочу попросить тебя об одном одолжении.
– В чем дело? – У Виолетты екнуло в груди.
– Понимаешь, я должна сегодня быть в одном месте, но, похоже, разорваться я не могу.
– Я полагала, тебе нужно идти на работу.
– Ну да, нужно, но я же сказала, что должна быть в одном месте. Поэтому мне нужно позвонить на работу и сказать, что я заболела.
Виолетта постаралась загасить огонек ярости, вспыхнувший при звуках приторного голоса Мари. Определенно, подруга поступала так далеко не в первый раз, ее подход к работе мало отличался от ее подхода к учебе в университете, однако в настоящий момент Виолетте пришлось прикусить язык. Неужели Мари вытащила ее из постели только для того, чтобы повесить ей на уши свою лень?
– Скажи, что у тебя голова болит. Обыкновенно это срабатывает. – Виолетте потребовалось все ее самообладание, чтобы сохранить свой голос ровным. Ей просто нужно лечь спать. Вечером ей идти на работу.
– Ну да, на один день этого хватит, но мне, может быть, потребуется чуть больше времени, понимаешь? Вот я и решила, что я буду «слишком сильно больна», чтобы звонить самой – ну, знаешь, высокая температура и все такое, и мне пришлось попросить тебя… Я хочу сказать, мне, возможно, придется отпроситься до конца недели. Послушай, я знаю, как это тебя раздражает, но я буду перед тобой в неоплатном долгу.
Какое-то очень длинное мгновение Виолетте неудержимо хотелось взять у Мари телефон. Позвонить ей на работу и сказать, чем именно занимается ее подруга. Дать Мари прочувствовать в полной мере последствия своих бессмысленных прогулов. Но вместо этого она просто закрыла дверь. Ей потребовалась вся ее выдержка, но она не хлопнула дверью и не высказала вслух мысли, непрошено нахлынувшие в ее сознание.
Мари поняла, что лучше не настаивать, и сон быстро одолел Виолетту.

* * *

Когда она проснулась в следующий раз, в квартире уже никого не было. Судя по всему, Мари уже отправилась заниматься тем делом, которое считала важнее работы, однако Виолетта все равно осторожно постучала в ее дверь. Она не собиралась просить прощения за свой поступок, поскольку считала себя абсолютно правой, но, учитывая ситуацию с жильем, она боялась испортить отношения с подругой. А сегодня крошечная квартира, где Виолетта проснулась в полной тишине, показалась ей бесконечно одиноким и пустынным местом. Однако ответа не последовало, поэтому Виолетта прошла на кухню. Взревевший в тишине чайник полоснул ее по нервам, а насыпая в чашку растворимый кофе, она заметила, что ее правая рука, держащая ложку, слегка дрожит.
С ней все в порядке. Нет никаких причин думать иначе, посему с ней все в порядке. Именно в такие моменты Виолетта обрадовалась бы, услышав обнадеживающий шорох обитающего в стенах убийцы. По крайней мере, у нее появилось бы хоть какое-нибудь общество. Но ей так и не удалось заставить себя посмеяться над собственной шуткой. Выпив кофе, Виолетта заверила себя в том, что ей стало лучше.
Когда лифт наконец приехал, в кабине уже были люди. Виолетта так долго простояла в прокуренном коридоре, что готова была опять признать его сломавшимся, но когда она уже направилась к лестнице, двери медленно раздвинулись. В кабине стояли двое, прильнув друг к другу и отвернувшись в дальний угол, словно погруженные в интимный разговор, хотя слов Виолетта не разобрала. Она постаралась разглядеть их лица, узнать, встречала ли она этих людей здесь раньше, но у одного из парней на голове был капюшон, а другой стоял к ней спиной. Одежда на них была безликая, джинса и хаки, и на Виолетту они не обращали никакого внимания.
Почему-то мысль о том, что она зайдет в эту кабину и будет медленно спускаться восемь этажей вместе с этой парочкой, наполнила ее ужасом. Неужели это все из-за того вчерашнего козла? Неужели из-за одного-единственного «бу» она будет так себя чувствовать до конца жизни? Нет, тут дело в чем-то другом. Иначе быть не может.
Быть может, она испугалась, что лифт сломается, они застрянут в кабине на четыре дня, и в конце концов эта парочка вынуждена будет ее съесть. Но сейчас воспоминания о страшилках матери не вызвали улыбки, как это бывало всегда. В конце концов Виолетта решилась воспользоваться проклятым лифтом, однако к этому моменту двери уже начали закрываться. Ей пришлось спускаться по лестнице.

* * *

Работа тянулась медленно, как это бывало так часто. Виолетта чувствовала себя уставшей, и кофе из автомата нисколько не помогал. Она перебирала по циклу непонятное, синтетическое меню, стараясь найти то, что позволит ей наконец вырваться из тумана. Растворимый кофе, «свежесваренный» кофе, капучино – все это имело один и тот же химический вкус, к которому за долгие годы приспособился ее язык, но ни один из этих напитков не мог развеять тревогу. Виолетта поймала себя на том, что измеряет рабочий день по перекурам курильщиков, по подъему и угасанию раздражения, таким же регулярным, как ход часов. Когда она наконец отправилась на прогулку и проходила мимо них, сгрудившихся в кучку на холоде у входной двери, она непроизвольно пробормотала что-то насчет лени, но курильщики стояли к ней спиной и, похоже, ничего не расслышали.
Избегая Огюстин-роуд, Виолетта два-три раза сворачивала, чтобы не пересечься с другим запоздалым прохожим. Она ругала себя за это последними словами, но успокаивала себя тем, что лучше спокойно прогуляться, чем доказывать себе что-то. Но даже так расслабление сегодня ночью ускользало от нее, и дело кончилось тем, что она провела на улице на десять минут дольше, чем ей полагалось на перерыв. Похоже, никто этого не заметил, однако ей самой стало стыдно.
Когда Виолетта вернулась домой, Мари угрюмо собиралась уходить на работу.
– Вчера я сослалась на головную боль, так что сегодня приходится идти.
– Извини, – сказала Виолетта. На самом деле она не чувствовала ни капли раскаяния.
– Да, и еще звонила твоя мать, что-то насчет шестидесятилетия твоего дяди.
– Спасибо. Я ей перезвоню, – сказала Виолетта. Звонить домой она не собиралась.
В холодной, опрятной темноте своей комнаты Виолетта легла на кровать, пытаясь разобраться в том, что же случилось. Все было в полном порядке. Так почему же у нее ныли челюсти от того, что она с силой стискивала зубы? Почему она так устала? Забравшись под одеяло, Виолетта отдалась сну.

* * *

Следующая ночь выдалась странной. Виолетта проснулась. Наверное, проснулась. Однако оставалась какая-то обособленность, словно ее оторвали от окружающего мира. Все было размытым, приглушенным, а когда она пыталась на чем-либо сосредоточиться, у нее сразу же начинала болеть голова. У Мари, судя по всему, выдался тяжелый день, и она не склонна была болтать за ужином, предоставив Виолетте завтракать в одиночестве: тосты никак не желали жариться, кофе остыл, не успела она налить его в кружку. И все же Виолетта выпила его, отчаянно пытаясь проснуться еще хоть на капельку. Вышла из дома она на полчаса позже обыкновенного, однако если бы у нее спросили, на что она потратила лишнее время, она не смогла бы объяснить.
Шагнув в облако табачного дыма, Виолетта остановилась и закашляла, столкнувшись с незнакомым ощущением, ввергнутая вновь в действительность этим мгновением физического дискомфорта. Виолетта огляделась по сторонам, и, разумеется, перед дверью 116-й квартиры стоял молодой парень в поношенном сером костюме. Сорочка когда-то была белой, однако время придало ей тот же самый тусклый цвет, каким обладал пиджак, и она, расстегнутая, открывала темную от загара грудь. Вьющиеся черные волосы обладали как раз той длиной, чтобы быть взъерошенными. Похоже, парень не заметил вышедшую из квартиры Виолетту и ее реакцию на сизый дым от его сигареты, клубящийся вокруг облупившейся таблички «Не курить». Все его внимание было сосредоточено на окне в конце коридора, за лифтом, из которого открывался вид на укутанный покрывалом ночи город внизу.
Лампа дневного света над окном перегорела еще несколько недель назад, отчего эта часть коридора оставалась в темноте, однако Виолетта, проследив за взглядом незнакомца, различила там смутный силуэт. Она прищурилась. Там кто-то стоял, и было неясно, то ли он отвернулся и уставился в окно, то ли смотрит в глубь коридора.
Виолетте хотелось не обращать внимания на этих людей, просто пройти к лифту и отправиться на работу (ей нужно было идти на работу). Нервы ее все еще звенели после той встречи два дня назад. Однако было что-то в фигуре у окна, что Виолетта почувствовала: этот человек смотрит на нее. Не на парня с сигаретой, а на нее. Она посчитала своим долгом окликнуть неизвестного, поздороваться с ним, заверить его в том, что она идет на работу – правда идет на работу, но тут кто-то крепко схватил ее за руку. Порывисто обернувшись, Виолетта увидела своего странного соседа, настойчиво качающего головой.
– Вы его видите? – спросил он, и в его голосе прозвучала тревога, смешанная с сильным акцентом, определить который Виолетта не смогла.
Она молча кивнула, лихорадочно соображая, какой же из рассказов матери сбывается сейчас?
Парень не скрывал своего облегчения. Его пальцы расслабились, и Виолетта, высвободив руку, непроизвольно отступила назад. Его лицо на мгновение смягчилось, и он, запинаясь, извинился. Словно почувствовав следующий вопрос, парень указал на дверь за собой и, предположила Виолетта, на живущую за ней старуху.
– Старая знакомая, – сказал он, словно ожидая, что это ответит на все ее вопросы, однако в голове у нее снова все поплыло, а в висках застучала кровь, заглушая удушливую тишину коридора.
Виолетта собралась уже уходить, не желая задавать незнакомцу никаких вопросов, но тут ее взгляд непроизвольно метнулся к окну, и она застыла. Теперь там стояли уже двое. Второй был таким же неясным силуэтом, как и первый, и стоял так же неподвижно. Они склонили друг к другу головы, словно поглощенные приглушенным разговором, и Виолетте показалось, что если она напряжет слух, то услышит их едва различимый шепот…
Сосед тоже обернулся, и ему потребовалось какое-то мгновение, чтобы разглядеть вторую фигуру. И тотчас же его лицо исказили подозрительность и тревога. Он медленно повернулся к Виолетте, и у него по лицу скатилась крупная градина пота.
– Я… э… – Парень запнулся, подбирая слова. – Берегите себя.
Повернув направо, Виолетта торопливо побежала вниз по лестнице. Спустившись на два этажа, она все еще слышала перешептывающиеся фигуры.

* * *

В ту ночь Виолетта опоздала на работу. Она изо всех сил старалась взять себя в руки, сесть за компьютер и сосредоточиться на насущных задачах, однако смысл слов оставался где-то очень далеко, а тишина кабинета вселяла тревогу, не давая собраться с мыслями. Пальцы ее заныли еще до того, как она поднесла их к клавиатуре, а центральное отопление, казалось, готово было ее испепелить. Каждые несколько минут Виолетта ловила себя на том, что внимательно прислушивается, словно стараясь разобрать какой-то негромкий разговор, а приготовленный только что кофе неизменно оказывался холодным. Она пила его непрерывно, стремясь побороть нарастающую усталость, со страхом думая о том, что если закроет глаза, то немедленно заснет. Сколько чашек кофе выпил в рассказе матери тот перегруженный клерк, у которого случился инфаркт? Или это был тот же самый, который в конце концов спалил все здание? Рассказы начинали перемешиваться между собой.
Виолетта с ужасом думала о том, что ее усталость скоро станет всем заметна, что окружающие поймут, что она ничего не делает. Поймут абсолютно все. Каждый щелчок клавиши был подобен удару пальцем по черепу.
И, тем не менее, несмотря ни на что, Виолетта попробовала прогуляться. Боб, обернувшись, спросил, собирается ли она на перерыв, и это было подобно перерезанной веревке. Виолетта буквально вскочила с места. Походка ее была нетвердой, безмолвные улицы не приносили успокоения, но при мысли задержаться в офисе еще на секунду ее едва не хватил обморок. По крайней мере ночной воздух не изменился. Он по-прежнему бодрил, напоминая о том, что мир еще жив, и все же Виолетта прогуливалась не так далеко, как обычно, и не так быстро.
Огюстин-роуд была пустынна. Никаких фигур, стоящих в противоположном конце, никаких шепчущихся незнакомцев, ждущих ее приближения. Там не было ничего. Но почему же ей так не хотелось идти дальше? Почему у нее уже возникло желание возвращаться на работу? Виолетта двинулась вперед, стараясь не обращать на это внимания, прогоняя прочь страшные мысли, однако вскоре после этого она завершила прогулку. И в эту ночь она не смогла найти на улицах города покоя.
Подходя к работе, Виолетта увидела у входных дверей небольшую толпу. Шестеро курильщиков сгрудились кучкой и о чем-то говорили вполголоса. Виолетта знала, что они посылают друг другу сообщения по электронной почте, согласовывая свои перекуры, и вот теперь они маячили у входа, перешептываясь между собой, словно поджидая ее. Увиливая от работы. Курильщики даже не обернулись, когда Виолетта проходила мимо, и ей пришлось сделать над собой усилие, чтобы не рявкнуть на них, обвинив в безделье. Она протерла слипающиеся глаза пальцами, испачканными кофе и грязью, и заставила себя пройти в контору.

* * *

Домой в Баньян-Корт Виолетта возвращалась настолько придавленная усталостью, что даже не заметила включенные мигалки стоящей перед входом кареты «Скорой помощи». И только когда круглолицая женщина в полицейской форме мягко положила руку ей на плечо, не давая ей бездумно, вслепую шагнуть за бело-синюю ленту, Виолетта поняла, что случилось что-то неладное. Место было огорожено барьерами, но на краю тротуара можно было разглядеть что-то темное. Возможно, это была кровь. Конечно, это могло быть все что угодно, однако сознание Виолетты отказывалось принимать другие объяснения, неумолимо возвращаясь к крови.
– Я здесь живу, – сказала она, сознавая, что у нее в голове не зарегистрировался смысл слов женщины-полицейской.
– Разумеется. Сюда, пожалуйста.
Ответ прозвучал вежливо и четко, и женщина повела Виолетту к залитому светом главному входу.
– Нет, за углом.
Женщина-полицейский недоуменно застыла, и Виолетте пришлось слабым жестом указать на переулок, ведущий к ее дому.
– Хорошо. Подождите здесь.
Полицейская ушла, судя по всему, чтобы посоветоваться с начальством, и Виолетта готова была поклясться, что она пробурчала себе под нос: «Возвращалась бы ты на свою работу!»
В ожидании Виолетта стояла, глядя на то, как санитары загружают в фургон длинный черный пластиковый мешок. Один из них задел барьер, сдвинув его в сторону, и на какое-то мгновение Виолетта отчетливо увидела на сырой земле ярко-синюю бейсболку. Ее нисколько не удивило, не потрясло то, что этот парень лежал теперь мертвый в противоположном конце Лондона, в пяти милях от места их предыдущей встречи. Впрочем, возможно, она просто слишком устала.
Виолетта рассеянно подумала, какая именно городская легенда в конце концов доконала его. Быть может, все дело было в ней? Быть может, именно в этом и заключался главный поворот сюжета: чудовищем оказалась она. Вернувшаяся женщина-полицейский повела Виолетту вдоль здания к дальнему входу, и та почувствовала, как ее губы сложились в одном-единственном слоге:
– Бу.

* * *

Четыре фигуры стояли на лестнице, чуть выше площадки первого этажа, там, где ступени обвивались вокруг старой железной шахты лифта. В толстых куртках поверх блеклой, непримечательной одежды, они стояли, повернувшись друг к другу так, что лиц их не было видно. Виолетта услышала их шепот еще до того, как дверь жилого корпуса «Б» захлопнулась за ней, отрезав ее от огней мигалок, казалось, преследовавших ее даже позади здания. Времени было шесть часов утра, что делали здесь эти люди?
Виолетта почти целую минуту ждала лифт. Кабина никак не приезжала. Она снова нажала на кнопку, потирая кончики пальцев. Они показались ей огрубевшими, и какое-то мгновение она готова была поклясться, что пальцы стали другими, покрылись мозолями и затянувшимися шрамами. Виолетта подняла взгляд на высветившиеся цифры – они не менялись. Чувствуя себя совершенно беззащитной, она в конце концов направилась к лестнице, переполненная чувством безысходности, которое приходит с полным физическим истощением. Поднимаясь вверх, Виолетта слышала, как неизвестные перешептываются, но когда она подошла ближе, они затихли. Неизвестные просто стояли молча, они не обернулись, и Виолетте по-прежнему не были видны их лица. Где-то вдалеке завыла сирена.
Виолетта продолжала подниматься вверх, притихшая группа терпеливо застыла на месте. Ноги у нее подгибались, они двигались чисто механически, но Виолетта не останавливалась.
Оглядываясь назад, Виолетта пришла к выводу, что четыре стоящих человека могли полностью перегородить лестницу. Однако она не помнила, что проходила мимо них. Виолетта поднималась вверх, вот неизвестные просто оказались позади, и прежде чем смогла задуматься над этим, она уже поднялась на следующий этаж. Виолетта обернулась, но неизвестные не шелохнулись. Ее рассудок непроизвольно потянулся к рассказам матери, стремясь найти чувству беспокойства знакомый контекст, но у нее ничего не получилось. Виолетта продолжала подниматься по лестнице, а шепот плыл в воздухе вслед за ней.

* * *

– Что сказал Боб?
Было уже девять часов, Мари опаздывала на работу, но, похоже, она не собиралась уходить до тех пор, пока Виолетта не выложит ей все подробности.
– Да ты не беспокойся.
– Послушай, раз ты звонишь с моего телефона, я должна знать, в чем дело, – настаивала Мари, стараясь изо всех сил скрыть беспокойство. Виолетта не отвечала. – Свой ты до сих пор не нашла?
– Нет. Ничего страшного, мне он не нужен.
– Какого черта ты хочешь сказать? Определенно, тебе нужен телефон. Ты только что позвонила на работу и сказала, что заболела.
– Я могла бы и не звонить. Я могу пойти на работу. Я должна пойти на работу.
– Я серьезно. Ты только посмотри на себя! – твердо произнесла Мари. – Когда ты в последний раз хорошенько высыпалась? Я хочу сказать, ты выглядела неважно еще до того, как твой знакомый умер рядом с нашим домом.
Виолетта ответила не сразу.
– Я его не знала. Совсем не знала. Просто он…
– Какое это имеет значение! – взорвалась Мари. – Тебя это определенно здорово потрясло. Тебе нужно отдохнуть.
– Ладно, я поняла, что ты хотела сказать.
– И?.. – сказала Мари, указывая на телефон, по-прежнему зажатый у Виолетты в руке.
– …Боб разрешил мне отдохнуть до конца недели. Итого получается три дня. Точнее, три ночи.
– Отлично. Я же говорила тебе, что он отнесется к этому нормально.
– Не совсем так.
– Что он сказал? – В голосе Мари внезапно прозвучали материнские нотки.
– Дело не в этом, – попыталась пожать плечами Виолетта. – Я хочу сказать, Боб не говорил… Он несколько раз повторил, что все в порядке, что это явилось для меня большим потрясением и мне нужно отдохнуть столько, сколько потребуется.
– Но?..
– Я просто почувствовала. Я знаю, Боб думает, что я обленилась. И не хочу работать.
Мари ничего не ответила.
– В любом случае тебе пора уходить, – сказала Виолетта, прилагая все силы к тому, чтобы ее голос прозвучал нормально. – Ты же не хочешь получить очередную взбучку от Сандры.
Ей даже не нужно было смотреть на Мари, чтобы понять, какое лицо та скорчила. Однако подруга не унималась.
– Что сказала полиция?
– Я не спрашивала. Я хочу сказать, мне бы все равно ничего не сообщили, ведь так?
– Подожди, – выпучила глаза Мари. – Ты ведь не думаешь, что это он, да? Из соседней квартиры. Может быть, он… ну, сама знаешь.
– Мари, пожалуйста!
– Ну хорошо, хорошо. Извини, просто… прямо у нашего дома. Матерь божья! Нам нужно переезжать. Это место… я ведь тебе говорила, да?
Виолетта промолчала.
– Итак, чем ты собираешься заняться?
– Ничем. Мне просто нужно нормально выспаться.
Мари начала было кивать, но остановилась, уставившись на кружку Виолетты.
– Ничего, что ты пьешь это перед сном?
– Он без кофеина, – солгала Виолетта.
– Тогда нормально, – сказала Мари.
Смерив подругу долгим испытывающим взглядом, она наконец встала.
Виолетте очень не хотелось задавать следующий вопрос. Она хотела, чтобы Мари ушла и закрыла за собой дверь, оставив ее со своим кофе и смутными тревогами, но не смогла удержаться.
– Мари…
– Да?
– Ты… э… больше никого не видела в нашем доме? Кого-нибудь, кого не должно здесь быть?
Взгляд, и сдержанное беспокойство, которое она так отчаянно старалась скрыть.
– Что ты имеешь в виду? Кого, например?
– Ну… людей. Шатающихся без дела. Группами. Стоящих неподвижно, словно… не знаю. – Виолетта едва удержалась, чтобы не сказать о шепоте.
Мари помолчала.
– Виолетта, опять ты за свои ужастики!
– Твою мать, сама знаю! – На мгновение Виолетта отшатнулась назад, пораженная силой собственной реакции. – Я просто спросила. Не бери в голову.
– Чудесно. – Определенно, Мари была встревожена. – И отвечая на твой вопрос – нет, не видела. Я хочу сказать, что я видела много разных людей, но ничего странного или… «неподвижного».
– Хорошо. – Виолетта попыталась пожать плечами, не желая встречаться взглядом с Мари.
Снова пауза.
– Слушай, мне пора идти. А ты просто… отнесись ко всему проще, лады? Ложись, поспи.
Виолетта ничего не ответила.

* * *

При свете дня здание выглядело странно, непривычно. Тишина, господствовавшая ночью, когда жильцы спят, сменилась непрерывным потоком слабых звуков. Разговоры, телевизоры, стиральные машины, крики. Все это нахлынуло сквозь тонкие стены, приглушенное и искаженное настолько, что невозможно было определить источник. Но никакого шепота. Виолетта встретила с полдюжины жильцов, идущих домой и выходящих из дома, но все двигались, перемещались, куда-то направлялись. Все, кроме слесаря-сантехника, который стоял и сосредоточенно стучал разводным ключом по трубе. И молодого парня в линялой футболке, ходившего взад и вперед по коридору, который остановился и бросил на Виолетту любопытный взгляд, отчего та почему-то смутилась. Но не было никаких смутных фигур, собравшихся вместе, никаких силуэтов, прижавшихся к окну, словно в ожидании чего-то.
Ближе к вечеру, когда Виолетта наконец заползла в кровать, она успела побывать практически во всех коридорах и на всех лестницах убогого старого корпуса Баньян-Корта. Ей было странно бродить по зданию при свете дня, а освещенные солнцем стены, которые она привыкла видеть в свете люминесцентных ламп, казались ненастоящими. Их прохладный уют сменился удушливой жарой. И все же даже Виолетта не могла отрицать, что дневной свет поднял ей настроение, и под конец ей удалось почти полностью прогнать гнетущее ощущение чего-то плохого – или же она просто смогла запихнуть его под толстые слои усталости, спрятать в ноющих мышцах и онемевших заскорузлых пальцах.

* * *

Открыв глаза, она увидела темноту. Неужели она заснула? Рука автоматически потянулась в поисках выключателя, но она отдернула ее, прежде чем его нашла. В одно мгновение сон как рукой сняло: она напрягла слух, прислушиваясь.
Шепот был тихий, но настойчивый, и на какую-то долю секунды она испытала жуткую уверенность в том, что он исходит из кухни. Пальцы Виолетты нащупали выключатель, и комната залилась искусственным светом. Страх молниеносно распалил злость, и она не теряя времени вбежала в соседнее помещение, которое, разумеется, оказалось пустым, а шепот по-прежнему звучал где-то рядом, но теперь приглушенный, отдаленный. Где Мари? Ну конечно, сегодня пятница, и она, вероятно, заглянула в бар. Подождите, сегодня точно пятница? Не важно, подруги дома нет. Виолетта без спешки осмотрела каждый дюйм своей крошечной квартиры.
Дверь в комнату Мари была закрыта. Возможно, шепот доносился из нее. Она заперта на ключ? А может быть, Мари дома, отдыхает в тишине и не слышит, что происходит вокруг. Неприкосновенность их комнат была одним из краеугольных камней их совместного проживания. Но Виолетте требовалась полная уверенность. Схватившись за ручку, она ощутила прилив облегчения, так как дверь была не заперта, затем взрыв ужаса при мысли о том, что могло ждать ее внутри. Она открыла дверь.
Комната была пуста. Обстановка в ней была минимальная, практичная, отражающая жизнь преимущественно не дома. Но что самое главное, спрятаться здесь было негде. Виолетта выдохнула, казалось, впервые с тех пор, как проснулась. Дома шепчущих фигур нет. Пока что нет. Поймав себя на этой мысли, Виолетта попыталась сосредоточиться: нет оснований полагать, что они смогут сюда проникнуть. Здесь ей ничто не угрожает.
Быстро одевшись, Виолетта натянула ботинки и, не теряя времени на то, чтобы зашнуровать их надлежащим образом, вышла из квартиры. Окно в конце коридора было темным, огни города почти не проникали в него. Сегодня она не чувствовала себя в безопасности. Мысль эта непрошеной явилась в ее сознание, и у нее не хватило сил прогнать ее прочь. Возможно, мать права и никакой безопасности никогда и не было. Но в ее рассказах ничего подобного не происходило, и Виолетта начала поиски.
Она обнаружила троих на лестнице у площадки пятого этажа. Развернувшись, она быстро пошла в обратную сторону. В конце коридора на восьмом этаже их собралось человек шесть или семь, и опять же она не смогла заставить себя приблизиться к ним. Перед лифтом на десятом этаже стояли всего двое, но когда она развернулась, стало ясно, что за углом есть еще кто-то. До сих пор она их не считала, но теперь, когда начала, она быстро сбилась со счета. Ей хотелось подойти к ним, спросить, что происходит. Это ее дом, ее город, они не имеют права здесь находиться. Ее не запугать. Но она не нашла в себе сил на ту дерзкую походку, которой прошла по Огюстин-стрит. Вместо этого она побежала.
Виолетта остановилась у окна, чтобы перевести дыхание. Посмотрев вниз на убогий заасфальтированный внутренний двор, она разглядела еще пятерых под тусклой лампой дежурного освещения. Неизменно лицом друг к другу, ни разу так, чтобы их можно было отчетливо рассмотреть, грубая практичная одежда грязная и поношенная. Виолетта стояла у окна пятого этажа и минут двадцать смотрела на них. Они не двигались с места. Даже на таком расстоянии она слышала их шепот. Почему они тут стоят? Разве у них нет никаких дел? Все дело в ней? Они о ней шепчутся?
Виолетта могла бы часами наблюдать за ними, но оцепенение разбил звук открывшейся у нее за спиной двери. Лихорадочно обернувшись, Виолетта увидела молодую женщину, удивленно смотрящую на нее. Только когда женщина спросила у нее, что она здесь делает, Виолетта сообразила, что перед ней еще одна обитательница Баньян-Корта. Она хотела ответить женщине, объяснить, что происходит, попросить о помощи, но не смогла издать ни звука. Последовало мгновение тишины, обе женщины ждали друг от друга каких-нибудь слов, но тут внимание Виолетты привлек металлический скрип, за которым последовал грохочущий лязг древнего механизма.
Не дожидаясь реакции женщины, охотясь за источником шума, Виолетта побежала по коридору, завернула за угол, мимо двух тихо разговаривающих фигур. Внезапно до нее дошло, что это было, и она повернула обратно, возвращаясь к спиральной лестнице в середине здания.
Три фигуры с черными от грязи руками находились в решетчатой кабине старого лифта. Эти трое говорили громко и внятно, но их голоса тонули в грохоте механизма. Виолетта ощутила приступ тошноты при виде того, что эти древние железные кости снова движутся. Она бросилась вверх по лестнице вдогонку за медленно поднимающейся кабиной, стараясь уловить хоть одно слово из того, что говорили неизвестные. На двенадцатом этаже Виолетта вынуждена была остановиться. Глядя на то, как кабина продолжила движение сквозь потолок у нее над головой, она ощутила непреодолимое желание закричать, но не смогла издать ни звука.
Пошатываясь, Виолетта вернулась к себе, зажимая уши руками в отчаянном стремлении защититься от шепота встретившихся ей по пути нескольких групп неясных фигур. Сколько же их всего? Виолетте хотелось забыть о них, закрыться в своей комнате и просто дождаться ночи, однако входная дверь как всегда захлопнулась за ней, а она в спешке забыла захватить ключи. Она непроизвольно потянулась за телефоном, затем вспомнила, что его также нет, и у нее в груди начала нарастать паника. Шепот приближался. Фигур были десятки. Сотни. И хотя они стояли неподвижно, их присутствие обволакивало ее плотным туманом.
Положение было безвыходным. Бежать некуда. Звонить некому. Виолетта едва держалась на ногах, но тут она уловила застарелый запах табачного дыма. Она обернулась, ожидая увидеть своего соседа, но в коридоре никого не было. Не раздумывая, Виолетта кое-как дошла до двери 116-й квартиры и заколотила в нее кулаками. Несколько проникнутых ужасом секунд ей казалось, что дверь не откроется, но затем щелкнул замок, и на пороге возник он.
Виолетта лишилась дара речи, не могла произнести ни слова. В горле у нее стоял вкус выхлопных газов и пыли. Парень молча смотрел на нее с выражением глубокого сострадания на лице. От его прокуренной одежды пахло старым табаком.
– Помогите,  – задыхаясь, выдавила Виолетта.
Парень медленно покачал головой.
– Они не настоящие, – сказал он, и в его голосе прозвучала напускная решимость. – Не нужно их оживлять.
– Чего они хотят?
– Ничего, – ответил незнакомец. – Мертвые мертвы. Справедливость только для живых.
И дверь 116-й квартиры захлопнулась, оставив Виолетту одну.
Она осталась стоять в коридоре, чувствуя, как страх постепенно переходит в онемение. Ей оставалось только ждать. И точно, у нее за спиной тихонько звякнул лифт. Обернувшись, Виолетта увидела, как двери раздвинулись, открывая ее взору новых безликих шептунов, битком набившихся в кабину, и все они стояли к ней спиной. Она медленно направилась к ним, но двери не закрывались.
Невнятное бормотание разом затихло, и снова наступила тишина. От нее у Виолетты больно зазвенело в ушах, и она почувствовала поднимающуюся в груди ярость. Слова сами собой слетели с ее уст, хотя она не могла взять в толк, зачем это сказала.
– Возвращайтесь на работу!
Виолетта бросила это как заклинание, изгоняющее нечистую силу, и фигуры обмякли, будто из них вырвали дух, приводивший их в движение. Гнев схлынул так же стремительно, как и пришел, уступив место глубочайшему стыду.
– В чем дело? – взмолилась Виолетта. – Что вы хотите мне сказать?
Фигуры, все как одна, повернулись к ней и сняли капюшоны, открывая головы. Волосы у них были грязные от пота и угольной пыли, руки были покрыты ссадинами и мозолями, оставленными кирками, швейными иголками и сборочными линиями, лица были в пятнах от кофе и какао. Рты их были зашиты перекрестным стежком окровавленными нитями, однако теперь произнесенные шепотом слова звучали отчетливо. И Виолетта слушала их, выясняя, чем закончится история.

* * *

Мари не на шутку встревожилась. Если бы ей было хоть что-нибудь известно о родных Виолетты, она бы им позвонила, а так ей приходилось довольствоваться тем, что она раз в три-четыре часа стучала в запертую на ключ дверь комнаты подруги и спрашивала, как та, не нужно ли ей что-нибудь. Ответ неизменно был один и тот же:
– Все в порядке. Я просто думаю.
Мари попробовала еще раз. Виолетта «просто думала» уже почти два дня, а вчера ей нужно было снова выходить на работу. Определенно что-то случилось, и если так будет продолжаться и дальше, нужно будет вызывать врача или делать еще что-нибудь. Хотя Мари понятия не имела, что это может быть за «что-нибудь». Интернет не предлагал простого ответа на то, как быть, если у лучшей подруги нервный срыв. Мари всегда полагала, что Виолетта слишком много работает.
Но в любом случае Мари не сомневалась в том, что ее подруге будет интересно узнать о приглашении. Для полной уверенности она перечитала его еще раз, но текст оставался в точности таким же. Это была какая-то бессмыслица, но выведенные на плотной мелованной бумаге изящные буквы выглядели безукоризненно. Если это был розыгрыш, кто-то потратил на него серьезные деньги.

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает 
ВИОЛЕТТУ ЭНГ 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен 
посредством грузового лифта 

Снова постучав в комнату подруги, Мари просунула приглашение под дверь.
В кромешной темноте своей комнаты Виолетта улыбнулась. Ей не нужен был свет, чтобы узнать, что говорилось в приглашении. Ее ждала работа.

Второй. Стук

Жезуш Кандиду. 
Баньян-Корт, 30 

Тук-тук-тук.
Серебряная головка трости ритмично постукивала по начищенной коже дорогого ботинка. Этот негромкий, но настойчивый звук нарушал практически полную тишину аукциона. Жезушу Кандиду было скучно.
– Следующим предлагается лот номер четырнадцать, – монотонно бубнил распорядитель аукциона. – Резная керамическая миска, по заключению экспертов, работы народности гуарани, возраст неизвестен. Двести фунтов, начальная цена двести фунтов.
Ничего такого, ради чего стоило терять время. Жезуш продолжал нетерпеливо постукивать. Из разных концов зала на него бросали взгляды с разной степенью любопытства. Он видел, как присутствующие оценивают его ладно скроенный костюм бутылочно-зеленого цвета, галстук, завязанный мастерским узлом Элдридж, утонченные равнодушно-презрительные манеры. Кто-то, узнав его, с восторженным восхищением перешептывался со своими спутниками. Другие не подавали вида, что знают его, но, возможно, потом они расспросят о нем и выяснят его имя. И поймут, почему должны  его знать. Жезуш легко усмехнулся. Меняющаяся мода, отмывание денег и новоиспеченные миллиардеры от высоких технологий обусловили то, что торговля произведениями искусства переживала небывалый подъем, и хорошему дилеру нужно было поддерживать свой статус любыми мелочами. Даже такая легенда,  как он, не могла почивать на лаврах.
– Продано Марго за двести сорок фунтов, – двигался дальше распорядитель аукциона, стараясь не обращать внимания на театральные зевки Жезуша. Этот человек определенно знал того, кто захотел быть узнанным на его аукционе.
А этот аукцион, пожалуй, и годился только для того, чтобы показать на нем себя. Обыкновенно Жезуш вел свои дела удаленно, как и остальные члены «круга» – его коллеги, хотя, наверное, правильнее было бы сказать «сообщники», – однако сегодня у него выдался свободный день, он находился в этих краях и, поддавшись сиюминутной прихоти, решил присутствовать на торгах лично. По крайней мере, имело смысл изредка показывать свое лицо. Начнем с того, что именно Жезуш предупредил Дезмонда и остальных членов «круга» об этом аукционе. Его шурину Антониу, чиновнику в бразильском правительстве, сообщили о недавней кончине одного состоятельного скотовода. Судя по всему, умерший был владельцем внушительного собрания художественных ценностей, однако его родственников подобные вещи не интересовали, и они решили распродать коллекцию в Лондоне, где вели свои дела.
– Продано Уильяму по телефону за пятьсот десять фунтов, – объявил распорядитель аукциона.
Служащие унесли весьма безвкусную статуэтку. Жезуш даже не заметил, как ее вносили в зал.
Но вот дело наконец дошло до того предмета, за который Жезуш решил поторговаться. Возможно, это несколько оживит торги.
– Теперь лот номер тридцать два, фигурка религиозного назначения из стеатита, считается работой Алейжадинью . – Пауза. – Хотя это не подтверждено. Начальная цена тысяча фунтов.
– Тысяча фунтов, – сказал Жезуш, вступая в торги, как ему и было указано. Если честно, он считал явно завышенной эту цену за то, что могло оказаться подделкой. Но, быть может, это придаст аукциону некоторую драматичность.
– Одна тысяча фунтов, – повторил распорядитель аукциона, обводя взглядом зал. – За лот предложена цена одна тысяча фунтов.
Молчание.
– Продано Жезушу Кандиду за одну тысячу фунтов.
Это была какая-то ерунда. Жезуш начинал уже думать, не совершил ли он ошибку. В каталоге не было ничего примечательного, но, сидя в зале и наблюдая за этим парадом крайне убогих поделок, он проникся глубоким беспокойством. Вот так проходил весь аукцион: представители «круга» покупали то, что им поручили, с минимальными торгами. Замечательно для «круга», но для Жезуша невыносимо скучно. При мысли о том, что большинство этих предметов он вскоре снова увидит на «Стуке», он пожалел, что привлек внимание своих коллег. И все-таки он купил то, что было ему поручено, так что теперь можно уходить. Быть может, ему удастся устроить из этого целое представление.
– Лот номер пятьдесят один, интригующая смешанная работа, масло и уголь по холсту. Художник неизвестен, дата неизвестна. Начнем с восьмидесяти фунтов.
Взглянув на полотно, Жезуш непроизвольно сел на место. Просматривая перед аукционом каталог, он не обратил внимания на эту работу, посчитав ее очередным бросовым мусором из забытой коллекции. Полотно размером четыре на восемь футов, масло и уголь на холсте. Абстрактная мазня, без названия, автор неизвестен, сто́ит какие-нибудь гроши. «Круг» выделил работу только потому, что Уильяму Дюфине, новичку в его рядах, которого Жезуш втайне считал выскочкой, начисто лишенным вкуса, поручили полностью оформить особняк в деревне. Поэтому он скупал все, что на его взгляд сочеталось с остальной обстановкой. Однако, глядя на полотно сейчас, Жезуш не мог себе представить, как оно впишется в какой бы то ни было интерьер. Человек тактичный назвал бы картину «своеобразной».
Однако даже Жезуш вынужден был признать, что, увидев полотно воочию, он получил совершенно другое впечатление, чем от безликой фотографии в каталоге. С таким же успехом он мог смотреть на совершенно другую работу. Вибрирующий и пьянящий поток ярких, выразительных линий, вроде бы закрученных и переплетенных между собой без какого-либо смысла, но так казалось только до тех пор, пока сознание наконец не упорядочивало их в то, чем они должны были быть: женским лицом. Глаза прорисованы смутно, рот закрытый и непроницаемый, но улыбающийся. Стиль был грубый, местами даже детский, но в работе что-то было. Что-то такое, чего он хотел…
Услышав вокруг удивленные голоса, Жезуш спохватился, что тянет руку, участвуя в торгах. Он сознавал, что не ему полагается покупать эту картину, поэтому опустил руку, испугавшись, что невольно поднял цену.
– Извините, мистер Кандиду, вы принимаете участие? – Распорядитель аукциона был удивлен не меньше остальных.
– Восемьдесят фунтов! – Кто-то безжалостно выкрикнул из глубины зала, прежде чем Жезуш нашелся что ответить.
Он узнал этот голос, принадлежащий молодой женщине по имени Марго Ланкастер, члену «круга», привыкшей выполнять свои заказы. Он облегченно вздохнул. «Круг» получит то, что ему причитается. Но даже так ему пришлось сделать над собой усилие, чтобы сохранить выдержку. Чтобы Жезуш Кандиду торговался за подобную мазню, без имени автора, сто́ящую не дороже холста, на котором она была намалевана, – это было что-то немыслимое. Возможно,  Жезуш был готов поступиться своим художественным вкусом, если «круг» поручит ему приобрести какую-нибудь вещь, но в остальном он считал только одно свое участие в торгах величайшим комплиментом. Но эта работа…
Определенно, Жезуш считал, что у него наметанный глаз на любительское искусство, на то, что создано теми, у кого нет специального образования и опыта, однако он совсем не стремился к тому, чтобы об этом знали другие. И, тем не менее, несмотря на все усилия снова погрузиться в сосредоточенное безразличие, Жезуш поймал себя на том, что его рука опять начинает подниматься, и поспешно опустил ее до того, как это заметил распорядитель аукциона.
Жезуш проводил взглядом, как картину унесли, проданную Марго за сто десять фунтов. В прошлом чутье еще никогда его не подводило. Чем больше он над этим размышлял, тем больше крепла уверенность: это полотно идеально подойдет для его личного собрания. Жезуш решил получить его, и к черту Уильяма Дюфине. Он улыбнулся, поймав себя на том, что уже давно не ждал с таким нетерпением следующего «Стука».

* * *

– Вот это? – спросил таксист, когда черная машина свернула к Баньян-Корту. – Адское местечко. Но вам не к двери для бедняков, да?
– Нет, – ответил Жезуш, не обращая внимания на панибратский тон и отвратительные смешки водителя. – Не к ней.
Он вышел из машины, внимательно смотря себе под ноги. Перед ним возвышалась громада Баньян-Корта. В этом мире есть здания, предназначенные только для того, чтобы выполнять какую-то функцию, и помимо этого не имеющие никаких эстетических амбиций. Или, наверное, точнее будет сказать, что их эстетические амбиции заключаются как раз в том,  чтобы выполнять свою функцию. Другие здания гостеприимные, радушные, но есть еще и суровые, устрашающие: напоминание тем, кто переступает их порог, о могуществе и влиянии их творцов. Но некоторые здания, по крайней мере на взгляд Жезуша Кандиду, представляют собой произведения искусства.
Многие уже проектировались как таковые, красота изначально закладывалась в них талантливыми архитекторами, в то время как другие стали произведениями искусства случайно, прошли к этому через упадок или разрослись позднейшими пристройками и переделками. Некоторые даже стали произведениями искусства исключительно благодаря контексту: крохотная неказистая церквушка, отказавшаяся продавать свою землю, упрямо существующая в самом сердце делового района, обнесенная со всех сторон модными уродствами из стекла и бетона. Просто нужно знать, где искать.
– Эй! – ворвался в размышления Жезуша голос таксиста. – Вы забыли свою прикольную трость.
Жезуш молча забрал трость.
– Не хотим, чтобы кто-нибудь подумал, будто вы ошиблись адресом, да? – Захлопнувшаяся входная дверь оборвала смех таксиста.
Жезуш не сомневался в том, что Баньян-Корт возводился, чтобы быть красивым. Не могло быть и речи о том, чтобы это переплетение стекла и бетона с облупившимся кирпичом старого жилого здания служило каким-либо практическим целям. И, несомненно, здание имело большой успех, это правда. Но красивым может быть все что угодно. Красота стоит дешево. Красота очевидна.  И, тем не менее, Жезуш предпочел жить именно здесь. Не из-за тех художественных достоинств, которыми, как утверждалось, обладал Баньян-Корт, но из-за тех, о которых никто даже не задумывался. Здание возвышалось ярким осколком излишества, погруженным в серые умирающие улочки нищеты и борьбы за жизнь, не в силах даже признать то, что отдельные его части считались позорными. С эстетической точки оно было приемлемым. Концептуально оно являлось произведением искусства. Поэтому Жезуш жил в нем.
Он не стал спорить с таксистом, потому что ему ничего не нужно было доказывать. Он знал, что такое нищета и деградация, хотя самому ему и не пришлось иметь с ними дело. К искусству необязательно прикасаться руками.

* * *

– Добрый вечер, заходите. – Жезуш постарался скрыть свое раздражение тем, что первым на «Стук» пришел Уильям Дюфине.
– О, привет, Джесус! Дезмонд уже здесь? Что мы пьем?
Жезуш ничего не ответил. Он не имел ни малейшего желания отвечать тем, кто не трудился произнести правильно его имя.
– Только взгляните на это! Мне надо написать заметку в «Досуг». «Тайная галерея искусств, которая переплюнет музей Хорнимана!»  – Дюфине оскалился. – Дезмонд спрашивал, почему эта вещица не в Лангхэме? 
Совершенно предсказуемо, Дюфине остановился перед самой неинтересной картиной в экспозиции, второстепенной работой Якоба Мариса , которую Жезуш держал только потому, что было бы невежливо не иметь ничего из гаагской школы.
На самом деле Дезмонд Акстон, основатель «круга», сильно разругался с одним из управляющих музея Лангхэма, после чего клятвенно пообещал, что ноги его там больше не будет, однако к Уильяму Дюфине это не имело никакого отношения, и Жезуш не собирался ничего ему говорить.
Вскоре к ним присоединились и другие члены «круга», в том числе сам Дезмонд. Похвалив квартиру Жезуша, они рассаживались по местам, готовясь к торгам. И действительно, он подготовился прекрасно, восемь членов уютно устроились в просторной гостиной. Никто не говорил об этом, но Жезуш находил определенную справедливость в том, что покойник, чьи пожитки они собирались распродать, руководил одной из многих компаний, принадлежащих в конечном счете Тобиасу Феллу, владельцу Баньян-Корта. В конце концов, это самое подходящее место, чтобы распределить доходы от аукциона, чьи результаты были предрешены заранее.
– Итак, – наконец начал Дезмонд, когда все расселись, – начинать по порядку лотов или по стоимости? Лично мне все равно.
– Полагаю, если по порядку лотов, проще будет ориентироваться, – заявила Марго, одна из первых членов «круга», и поскольку никто не возражал, торги начались.
На самом деле суть «Стука» была очень простой. Эти торги проводились между членами «круга», которые на обычном аукционе перегрызли бы друг другу горло, однако они договорились не соперничать друг с другом – разве что для видимости. Это означало, что некоторые лоты удавалось приобрести лишь за малую толику того, что пришлось бы выложить за них в противном случае. Конечно, было много покупателей, не входивших в «круг», и если они нацеливались на какой-нибудь лот, цена все равно поднималась выше идеальной, но карманы у «круга» были глубокие, а значительную часть расходов его членам удавалось компенсировать на «Стуке». После того как назначенные покупатели получали в свои руки как можно больше из отобранных заранее лотов, члены «круга» устраивали второй, закрытый аукцион, на котором все торговались за приобретенные ими лоты. Победитель расплачивался с тем, кто купил этот лот на обычном аукционе, после чего общая сумма покупки распределялась поровну между всеми членами «круга». В результате деньги вращались в замкнутом пространстве, и если кто-то платил дорого за покупку на открытом аукционе, затраты компенсировались другими членами.
Этот способ позволял приобретать ценные произведения искусства гораздо дешевле их настоящей цены, но, более того, «круг» оставался сообществом избранных, что помогало отваживать посторонних и не давать укорениться новым деньгам. Искусство, втайне верил Жезуш, на самом деле предназначалось не для всех и каждого, и «Стук» позволял сохранять эту жизненно важную иерархию. На самом деле это было не вполне законно, но это не имело значения. «Круг» представлял собой не какой-то мелкий сговор торговцев металлоломом; он объединял людей состоятельных, имеющих положение в обществе, а таких закон предпочитает обходить стороной.
И все же сегодня Жезуша беспокоило другое. Он настроился торговаться за одну конкретную вещь. Лот номер пятьдесят один, запомнил он. Разумеется, самих вещей здесь не было, их доставят в случае необходимости, но в памяти Жезуша сохранился очень живой образ. Странно, он уже повидал на своем веку столько «Стуков», а сейчас волнение, которое он испытывал в ожидании начала торгов, казалось ему чем-то новым и незнакомым. Однако по мере того как добыча распределялась между членами клуба и аукцион приближался к картине, которую ему так и не удалось выбросить из головы, Жезуш нервничал все больше. Лот номер сорок шесть был выставлен на продажу и ушел. Лот номер сорок девять. А что, если не он один разглядел потенциал загадочного полотна, что, если картину уведут у него из-под носа?
Как оказалось, тревоги его были напрасны. Никому из членов «круга» не было никакого дела до полотна. Уильям Дюфине абсолютно равнодушно объявил стартовую цену, уверенный в том, что картину ему придется забрать себе. Увидев, что Жезуш вскинул руку, поднимая цену, он подавил смешок. Дезмонд подался вперед.
– Я бы не стал беспокоить старика, – шепнул он Жезушу. – Порой я и сам теряю нить.
Не глядя на него, Жезуш поднял руку выше, подтверждая свою заявку. Собравшиеся начали перешептываться: одни гадали, не пропустили ли они в этой картине что-то важное, другие презрительно усмехались, уверенные в том, что Жезуш наконец совершил свою первую ошибку. Он не обращал на них внимания. Никто не увидел в картине то, что увидел он. Жезуш не собирался кривить душой и убеждать себя в том, будто немое недоумение, написанное на лицах, и язвительные усмешки его нисколько не трогают, но будь он проклят, если это покажет. Уильям пожал плечами, соглашаясь на предложенную цену. И на том все закончилось.

* * *

– Позвольте поинтересоваться, что вас так привлекло в этой картине? – спросил Дезмонд после окончания торгов, когда остальные уже учтиво откланялись. Отношения с другими членами «круга» у Жезуша были чисто деловыми, и одного только Дезмонда он считал своим другом.
– Вы ее лично не видели, правильно? – спросил он, выпуская облако сигарного дыма, лениво вылетевшее с балкона и растаявшее в ночном воздухе.
– Скажу честно, не видел. Как всегда, за меня вел торги Мюллер, я давал ему указания по телефону. Насколько я понимаю, фотографии не отдают ей должного?
– Вы правы. Я этого совсем не ожидал.
– И все-таки это никчемная посредственность, разве не так? Может быть, для создания атмосферы, но… что такого вы все-таки в ней увидели?
– Это… непосредственность любителя, – вдруг перешел в оборону Жезуш. – Цветовая палитра, линии. Представьте себе Джорджиану Хоутон. Или Мадж Гилл , возможно.
– Потусторонние линии и причудливая геометрия, а? – Дезмонд задумчиво затянулся. – Честно признаюсь, я в ней ничего не увидел.
– Ну а я увидел.
– Гм. Похоже, она действительно вас затронула.
Тон Дезмонда был небрежный, но сами слова все равно заставили Жезуша вздрогнуть. Он неуютно заерзал.
– Ну да. Да, затронула.
– Если только вам не известно что-то такое, о чем вы не говорите?
Своей улыбкой Дезмонд постарался как мог скрыть легкую досаду, прокравшуюся в его голос. Жезуш знал, что его друг больше всего на свете не переносит, когда ему кажется, будто его провели.
– Нет. Просто… картина мне понравилась. – Жезуш хотел добавить что-то еще, выразить словами чувства, порожденные в его душе загадочным полотном, однако английский язык такой прямолинейный и неуклюжий, что он просто не смог этого сделать.
– Ну, надеюсь. Продавать ее вы ни в коем случае не станете, так что предлагаю подумать, где ее повесить.
– Непременно. Картина займет подобающее ей место.
Пожав плечами, Дезмонд вернулся к своей сигаре. Друзья молча смотрели, как струйки дыма вьются и искривляются в огнях города внизу.

* * *

Через два дня консьерж доложил Жезушу о том, что его картина прибыла. Он поспешил вниз так быстро, как позволял лифт, в надежде застать посыльных до того, как те ушли, однако когда он наконец спустился в фойе, их уже и след простыл. Что хуже, за стойкой сидел тот консьерж, которого Жезуш особенно невзлюбил: долговязый мужчина средних лет, который разговаривал сам с собой и утверждал, что обо всех проблемах позаботились, в то время как никто и не думал ими заниматься. Жезуш решил не узнавать имя консьержа и всякий раз старательно следил за тем, чтобы не взглянуть на бейджик с именем. Он считал, что делает ему большое одолжение уже тем, что не предпринимает активных попыток добиться его увольнения. И все же, несмотря на прочие свои недостатки, консьерж, наверное, обладает достаточной физической силой, чтобы занести картину в квартиру, хотя при мысли о том, что он к ней прикоснется, Жезушу становилось немного не по себе. Выслушав просьбу, консьерж вздохнул и позвал кого-то из маленькой конторки заменить его за стойкой, чем вызвал раздраженное фырканье со стороны торговца произведениями искусства, недовольного бессмысленной заминкой. На семь вечера у Жезуша был заказан столик в «Гавроше», и он намеревался нагулять аппетит, выбирая место жительства для своего нового приобретения.
Несмотря на неудобства, вызванные переездом, картина вскоре уже уютно устроилась в квартире Жезуша в ожидании знакомства с местом, полновластным хозяином которого ей предстояло стать. Жезуш отпустил консьержа, испытав буквально осязаемое облегчение, и развернул упаковку. В картине было все то, что он запомнил, и даже больше: знакомое буйство красок, линии, извивающиеся и огибающие сами себя, нанося спиральные узоры, за которыми просто не мог проследить его взгляд. И вот через какое-то время снова появилась женщина, по-прежнему смотрящая ему в глаза, с губами, по-прежнему выгнувшимися нечитаемой линией. Жезуш вздохнул, переполненный восхищением и облегчением. В конце концов он оказался прав: картина была прекрасна.
Жезуш начал подыскивать для нее подобающее место на стене. Прихожая – это слишком близко, картина затмит всю остальную коллекцию. Гостиная также не подходила, поскольку все стены, на которых имелось достаточно свободного пространства, находились совершенно не под тем углом. В спальне картина будет слишком привлекать к себе внимание, даже несмотря на то, что Жезуш редко водил туда гостей, а когда он так делал, им двигало желание создать у них особое настроение. Оставался только кабинет, самое маленькое помещение в квартире, но ни в коем случае не самое скромное. По сравнению с прилизанной модерновой гостиной Жезуш обставил кабинет чуть ли не в пародийно классическом стиле, с письменным столом из темного мореного дуба и книжными шкафами с томами, переплетенными на заказ, чтобы соответствовать вкусу. Именно здесь он размещал свои самые любимые приобретения.
Один из гостей как-то спросил, как он может так расчетливо относиться к своему собственному дому, и Жезуш слегка опешил. Сам он никогда не заострял на этом внимания, но тут, подумав, пришел к выводу, что, пожалуй, он никакое место не считает своим домом. Эта квартира просто была местом, которое нужно было отделать, превратить в нечто ценное. Нет ничего ценного в том, чтобы просто где-то жить. Это под силу любому зверю. И, возможно, если человек этого не понимает, он недостоин иметь свое жилье. Разумеется, Жезуш не высказал этого вслух, его гостю незачем было это знать. Но вопрос глубоко засел у него в голове. К дому на самом деле это не имело никакого отношения. Это место он считает своим, потому что может полностью реализовать его потенциал, а эта работа потребует всю жизнь.
– Кабинет, – наконец сказал Жезуш, разглядывая картину. – Полагаю, вот самое подходящее для тебя место.
В настоящий момент это самое почетное место было отдано полотну Карела Шкреты  на религиозный сюжет, но, глядя на картину теперь, Жезуш вынужден был бороться с сильным желанием сорвать ее со стены и вышвырнуть в окно. Ему была знакома потребность двигаться дальше, оставляя прошлое позади, иногда даже уничтожая его, сжигая дотла и освобождая место для нового, однако никогда прежде это желание не было таким сильным. Собравшись с духом, Жезуш аккуратно снял Шкрету со стены.
Остаток дня он провел в тщательном переоформлении квартиры, передвижении и перестановке практически всего, до тех пор пока не стал снова полностью удовлетворен обстановкой. В конечном счете Жезуш избавился от нескольких вещей, которые были у него уже достаточно давно: от стеклянной статуэтки скульптора по имени Карл Велтер, в свое время считавшегося восходящей звездой, и нескольких литографий Барлаха , которые он приобрел по чистой прихоти в тот период, когда заигрывал с экспрессионизмом. Наконец Жезуш встал перед своим новым приобретением, занявшим полагающееся ему по достоинству место.
Тук-тук.
Очнувшись от размышлений, Жезуш в некотором недоумении осознал, что нужно зажечь свет. Когда успело стемнеть? Он ощутил в желудке гложущее чувство голода. Вспомнив о том, что вернуло его к действительности, Жезуш поспешил в прихожую и распахнул входную дверь. В коридоре никого не было.
В доме есть дети? Жезуш презрительно скривил губы. Разумеется, он не ссорился с теми, у кого были дети, если только они вели себя в рамках приличия. Однако сейчас маленьких шалопаев нигде не было видно. К счастью, на ужин Жезуш еще успевал, хотя он остро сознавал, что не привел себя в порядок после перестановки коллекции и должен выглядеть ужасно. Но тут он сообразил, что ему все равно.
Но это же какая-то ерунда, право! Он собирался устроить так называемый «показательный ужин»: это когда он ужинал один, одетый с иголочки, сногсшибательный, для того чтобы напомнить могущественным и влиятельным о том, какой у него хороший вкус. В конце концов, он Жезуш Кандиду, и его внешний облик сам по себе уже является произведением искусства. Однако, выглянув в окно на окружающий мир, такой блеклый и бесцветный после вибрирующих жизненной силой красок, с которыми он только что имел дело, Жезуш почувствовал, что ему абсолютно не важно, как он выглядит. Он торопливо поужинал, не обращая внимания на остальных посетителей «Гавроша», после чего сразу же вернулся домой.

* * *

Жезуш находился у себя в квартире. Казалось, она была нарисована по памяти, набросок, раскрашенный теми самими яркими красками, которые так пленили его воображение. Он понимал, что спит, однако это его нисколько не беспокоило, и он полностью отдался захлестнувшему его ласковому спокойствию.
«Вот это, – услышал он свои мысли, – это и есть дом».
Тук-тук.
Кто-то стучал в дверь. По сравнению с легкими тонкими мазками, изображающими остальную квартиру, прихожая была неясной и смазанной, словно ее намалевали старой кисточкой, обмакнутой в красный кадмий.
Тук-тук-тук.
Кто-то хотел войти.
Звуки стали настойчивее, агрессивнее. Жезуш взялся за ручку, и дверь воспламенилась, взорвавшись ярким отвратительным огнем. Он ощутил жар. Дверь обуглилась, линии, изображавшие ее, растрескались, сочные краски уступили место черной копоти. Ему снилось, что пламя распространялось по квартире и он чувствует запах горящей древесины. Но это был не приятный запах камина или костра, а жуткое зловоние, источаемое всем тем, что он знал, превращающимся в пепел и выжженную землю. Теперь полыхало уже повсюду, весь мир Жезуша был охвачен пожаром: все, что он так хладнокровно оценил и расставил по местам, поглотила волна невосполнимой утраты. Он чувствовал, как неумолимое пламя подбирается к нему, пожирая мягкие ткани и разрушая кости. Однако глаза его, пойманные в ловушку, безумно уставились на фигуру, медленно проходящую там, где когда-то была дверь. Боль была терпимой только потому, что не принадлежала ему. Она жила во сне, и ему оставалось только терпеть в надежде проснуться.
Тем временем фигура приближалась, и он увидел, что у нее лицо женщины с картины. Оно было перекошенное и искаженное, такое же, как на холсте, то же самое хаотичное смешение завитков и сердитых красок. Женщина была в платье защитного цвета, и она горела, жадно, отчаянно стремясь поглотить и полностью уничтожить все, к чему она прикасалась огнем, из которого состояла ее плоть.
Жезуш проснулся, вцепившись в себя руками, отчаянно пытаясь погасить несуществующее пламя и защитить дом, которого у него не было.

* * *

Следующие два дня Жезуш постоянно ловил себя на том, что не поспевает с работой; в сутках словно стало меньше на несколько часов, пропавших неизвестно куда. Незаметно для себя он оказывался перед новой картиной и подолгу стоял, всматриваясь в каждую линию, изучая формы и краски, стараясь понять, что именно привлекает его в ней. Как ни убеждал он себя в том, что ему безразличны замечания его коллег, его больно укололо их снисходительное пренебрежение его вкусом. Быть может, именно это двигало им? До сих пор его так не озадачивал ни один предмет.
Сидя за письменным столом в противоположном конце кабинета, Жезуш то и дело поднимал взгляд на яркие линии, охотясь на скрытое в них перекошенное лицо. Он пристально разглядывал картину, разговаривая по телефону, подправляя списки, просматривая толстые пачки документов, связанные с наиболее законными его делами. Ее присутствие радовало Жезуша, хотя временами она отвлекала его внимание настолько, что ему приходилось усилием воли отворачиваться от нее, чтобы сосредоточиться на работе.
Но на сегодня с работой было покончено, и остаток дня Жезуш намеревался провести на балконе, наслаждаясь пыльной жарой городского лета и читая книгу по английскому фарфору, которую ему посоветовал Дезмонд. Встав, он потянулся и, направившись в гостиную, прошел мимо картины. Рассеянно скользнув по ней взглядом, Жезуш обратил внимание на четкую алую линию, которую до сих пор почему-то не замечал, и задержался, чтобы рассмотреть ее получше.
Тук-тук.
Вздохнув, Жезуш оторвался от картины и направился к входной двери. Там никого не было. Опять. Высунув голову, он выглянул в коридор.
– Если так будет продолжаться и дальше, – крикнул Жезуш, – я вызову полицию!
Вероятно, он этого не сделает, но дети ведь глупые. Развернувшись, Жезуш захлопнул дверь, и при этом его взгляд упал на часы. Неужели уже так поздно? Во рту у него пересохло, в глазах была резь, словно он слишком долго что-то рассматривал. Пожалуй, завтра нужно будет купить глазные капли. Нехорошо, если у него будет усталый вид.
Достав из холодильника бутылку воды, Жезуш не спеша выпил ее, скользнув взглядом по полотну Альфреда Стевенса , висящему на стене кухни. Это был небольшой портрет женщины в широкополой шляпе, строго разглядывающей сад. Однако у него из мыслей не выходил его последний шедевр. Шедевр? Нет, это была просто любопытная вещичка, на время завладевшая его вниманием. Скоро он проникнет в самые ее потаенные глубины, после чего картину надо будет менять на что-нибудь новенькое. Но даже так Жезуш находил странное облегчение в том, что больше не смотрел на нее. Однако в то же время какая-то другая его частица отчаянно хотела снова ее увидеть.
Внимательно изучив Стевенса, Жезуш был потрясен тем, какая же это скучная работа. В ней не было абсолютно ничего. Ни жизни, ни блеска, ни искры. Его сверлила мысль, что если он сейчас вернется к себе в кабинет, то сможет насладиться картиной, обладающей бесконечной глубиной. Но вместо этого он пил воду. Укрепляясь в мысли, что нужно будет заменить Стевенса.

* * *

Клиент допил последние капли дорогого выдержанного виски.
– Замечательно. Ну что, будем подписывать?
– Разумеется. – Жезуш горел желанием поскорее покончить с этим делом, не в последнюю очередь потому, что не помнил имя человека, сидящего напротив. Очередной недавно разбогатевший банкир, начисто лишенный вкуса, заказавший найти ему абсолютно безликую работу в стиле абстрактного импрессионизма.
– Восхитительно! – улыбнулся гость, поднимаясь на ноги.
Жезуш тоже встал, чтобы проводить его в кабинет. Естественно, это помещение предназначалось именно для того, чтобы создать подходящую обстановку для подписания контрактов и передачи денег, успокоив слишком нервных клиентов. Но почему-то, подходя к двери, Жезуш замедлил шаг. Его охватила дрожь, словно он чего-то боялся. Но чего?  Картины? Вот в чем дело. Подсознательно ему не хотелось делиться ею с этим заурядным клиентом.
– Мистер Кандиду?
Быть может, картина пленит этого человека так же, как она пленила его, и он станет изыскивать способ приобрести ее для себя.
– Она не продается, – пробормотал Жезуш.
– Простите? Я не совсем понял, – небрежно произнес гость. Лицо его оставалось безмятежным и равнодушным.
Нет, этот человек не сможет оценить картину. Но не будет ли это хуже? Безразличие? Этот лишенный вкуса болван не увидит в ней ничего примечательного, в то время как над Жезушем она приобрела необъяснимую власть.
А может быть, он просто хочет оградить этого человека от сновидений, по-прежнему являющихся ему по ночам?..
– Погода просто отличная, – твердо произнес Жезуш. – Мы подпишем документы на балконе.
Он не мог сказать, откуда появились эти мысли, однако какими бы ни были точные параметры его беспокойства, все указывало на то, что кабинет, место личное, где время просто исчезает, придется в каком-то смысле подержать на карантине.

* * *

– Но где он ее достал?
– Я не могу тебе сказать, где он ее достал, именно это я и пытаюсь тебе объяснить, – ответил Антониу своим выводящим из себя голосом с псевдоанглийским акцентом.
Жезуш постарался держать себя в руках. Шурин постоянно подначивал его, издеваясь над тем, как его акцент изменился за долгие годы, прожитые в Лондоне, и однажды дошел до того, чтобы говорить с ним исключительно по-английски, хотя сам он едва владел этим языком, для того чтобы «Жезуш чувствовал себя как дома». В конце концов они договорились положить конец этой шутке, однако Антониу по-прежнему приправлял свой португальский идиотской британской гнусавостью. Хорошо хоть он перестал предлагать Жезушу подарить свою любовь королеве Великобритании.
– Должно было быть что-то. – Жезуш был вымотан до предела, терпение его стало тонким, как калька.
– Бухгалтерию этот тип не вел. – Он буквально услышал по телефону, как Антониу пожал плечами. – А то, что осталось, не хотят отдавать его родственники.
– Это какой-то бред. Он руководил крупной компанией, почему архивы у него в таком жутком виде?
Последовала пауза.
– Я хочу сказать, ты живешь этажом ниже Тобиаса Фелла. Может, лучше у него спросить?
– Что ты хотел сказать?
– Ничего.
В голосе шурина прозвучала какая-то странная нотка, легкая дрожь, предупредившая Жезуша о том, что он о чем-то умалчивает.
– Антониу, я должен знать. Это крайне важно.
– Послушай, наверное, ты слишком долго прожил за границей. Его архивы уничтожены. 
Все встало на свои места. Крупный скотовод уничтожил все свои архивы – это могло означать только одно: нелегальный захват земли. Сожженные деревни. Убийства. После долгого молчания Антониу заговорил снова:
– Но я тебе ничего не говорил, понятно?
– И все-таки это какая-то бессмыслица. Эта картина – она совсем не похожа на другие работы местных художников, которые я видел.
– Ну тогда не знаю. По крайней мере, полной уверенности у меня нет. Я знаю, что некоторые предметы, выставленные на аукционе, были отняты у… э… перемещенных лиц. – Очевидно, Антониу было неуютно от того, какой оборот принял разговор. – Кажется, его жена говорила что-то о том, что картины написал один из работников. Возможно, так оно и есть.
– Говоря о «работниках», что ты имел в виду? – спросил Жезуш, хотя ответ, похоже, уже был ему известен. – Пастух? Управляющий? Финансовый директор? Кто?
– …Нет. Совсем другое.
Ага. Значит, grileiro. Один из наемников, к чьим услугам прибегают крупные корпорации, когда им нужно освободить землю, на которой они собираются заниматься сельским хозяйством, строиться или добывать сырье. Никакого надзора, никаких законов, просто люди, готовые взять в руки оружие и изгнать из джунглей коренные народы любыми средствами. Такие редко, удалившись на покой, начинают рисовать шедевры.
– Фелл… – Жезуш тщательно подобрал следующие слова. – Фелл знал о них? О расчистках?
– А я откуда знаю? – Антониу не скрывал своего стремления двигаться дальше. – Эти богатые козлы – кто может сказать, что им известно и что неизвестно. Но делалось все от его имени.
Жезуш затруднился бы выразить словами свои чувства. Определенно, за многими величайшими произведениями искусства тянулся кровавый след, но быть так близко к нему… несомненно, это вызывало дрожь, и неприятную.
– Мне нужно, чтобы ты его нашел – человека, который это нарисовал. Я должен поговорить с ним. – Жезуш уловил в своем голосе отчаяние, но решил не обращать на него внимания.
– Боюсь, это невозможно, – тихо промолвил Антониу. – Он умер. С год назад, если верить сыну владельца.
Жезуш не хотел задавать следующий вопрос, но все же выложил его:
– Как он умер?
– Пожар в доме. Случайное возгорание, но дома́ работников строятся без соблюдения каких-либо норм. Он погиб при пожаре.
Наступившая тишина была осязаемой на ощупь. Жезуш ощутил холодную дрожь, вспомнив свой сон.

* * *

Стук.
Было темно. Буквально кромешная темнота.
Тук-тук.
Он заснул? Нет, не заснул… Он просто…
Тук-тук-тук.
Порывисто вскочив, Жезуш опрокинул кресло на мягкий ковер кабинета. Пошарив в углу, он нашел выключатель торшера и залил комнату теплым светом. Этого просто не может быть; сейчас ведь утро. Сейчас еще утро, иного быть не может. Жезуш закончил разговор по телефону, заварил чай и начал набирать текст на компьютере. Но на улице было уже темно, и сквозь тонкую пелену дождя смутно проглядывал свет в окнах соседних домов. Чайник совершенно остыл, экран компьютера был чистый. Жезуш взглянул на часы. Десять вечера.
Он отошел от картины. «Держи себя в руках!» Картина хорошая, да, захватывающая, конечно. И она явно просачивалась в его сны последние несколько ночей, но это же нелепо. Жезуш поправил галстук – сегодня завязанный не таким изысканным узлом Бальтус – и твердо и решительно прошел к двери кабинета, мимо полотна, которое продержало его в оцепенении на протяжении почти тринадцати часов. Как только Жезуш оказался в коридоре, у него внутри что-то щелкнуло, и он поспешно захлопнул за собой дверь, внезапно задыхаясь. Он остро прочувствовал то, как сильно проголодался, как у него пересохло в горле.
Взяв стакан, Жезуш налил воды и выпил ее так быстро, что у него возмутился желудок. Снова наполнив стакан, он выпил уже медленнее, после чего опустился в ближайшее кресло, пытаясь разобраться в бешено мечущихся мыслях.
Что с ним случилось? В прошлом его уже очаровывали другие картины. Это совершенно естественно. Он часами смотрел на них, стоя так близко, что можно было прикоснуться рукой. Но ни одна из них не овладевала вот так его рассудком – только не из противоположного угла комнаты и не на такой длительный промежуток времени. Казалось, картина прибрала к своим рукам весь кабинет до такой степени, что Жезуш с трудом вспоминал, какие еще предметы хранятся там. Что ей нужно? 
Жезуш строго одернул себя. Это какой-то абсурд. Многие клиенты рассказывали ему о своих суевериях, о странных взглядах на искусство и его истоки. Разумеется, он кивал, однако мысленно презрительно отмахивался от подобной чепухи. И эта его нынешняя одержимость – она лишь следствие того, кто он есть. У него слишком сильное чутье на искусство, и он ничего не может с этим поделать.
Но даже сейчас, думая о картине, Жезуш не мог не представлять ее линии, краски, то, как он отчаянно всматривался в скрытое за ними лицо, хотя образ этот, по мере того как он его изучал, становился все более неуловимым. Эта женщина всегда плакала?
Полотно таило в себе угрозу, это Жезуш сознавал, даже если все дело было в его одержимости. Возможно, будет лучше уничтожить картину. Но в то же время она была самым прекрасным творением из всего того, что ему когда-либо принадлежало, возможно, из всего того, что когда-либо принадлежало кому бы то ни было. Нужно просто заниматься работой в гостиной или спальне, а когда появится свободное время, можно будет заглянуть в кабинет и раствориться в причудливых линиях картины. На самом деле кабинет всегда был излишеством. И вот теперь он принадлежал картине. Она захватила кабинет, но там она и останется. Взаперти.
Жезуш снова покачал головой, поражаясь этим нелепым мыслям. Сегодня у него выдался странный день, и это вывело его из себя. Не говоря уж о том, что он просто умирает от голода. С трудом поднявшись на ноги, Жезуш позвонил консьержу, чтобы ему вызвали такси. Было уже поздно, однако благодаря своему имени он смог заказать свободный столик. Ноги его были ватными, и ему пришлось опираться на трость с такой силой, что в какой-то момент он испугался, как бы она не сломалась. Тем не менее Жезуш спустился в фойе, изо всех сил стараясь думать о ждущем впереди ужине, а не о том, что осталось позади.

* * *

Жезуш вернулся домой поздно. Он засиделся за кофе и ушел только тогда, когда метрдотель вежливо намекнул, что ресторан скоро закрывается. Приближаясь к входу, Жезуш едва передвигал ноги, тяжело опираясь на трость. Он не знал, что внушает ему больший ужас: искренняя вера в то, что картина как-то на него повлияла, или то, что какая-то его частица жаждала снова увидеть ее, потеряться в ее линиях. Жезуш презрительно скривил губы, отмахиваясь от таких мыслей. Чтобы он, Жезуш Кандиду, испугался какой-то там мазни! Сама мысль была смешной, абсурдной! Однако правда оставалась правдой. Он боялся того, что с ним делала картина, боялся своих сновидений, боялся скрывающейся на ней женщины. Жезуш собрал все свои силы, чтобы распрямить плечи и уверенной походкой войти в стеклянные двери Баньян-Корта.
У него мелькнула было мысль обратиться к консьержу, попросить его подняться вместе с ним к нему домой, чтобы снять картину и убрать ее туда, откуда ее можно будет отправить на хранение. Но за стойкой сидел лентяй, которого Жезуш терпеть не мог, и в настоящий момент он был поглощен спором с сердитым парнем в ярко-синей бейсболке. Постаравшись изо всех сил не обращать на них внимания, Жезуш по самой кромке обогнул спорящих, старающихся перекричать друг друга, и нырнул в лифт.
Только когда кабина пришла в движение, Жезуш обнаружил, что он в ней не один. Он был уверен, что никогда прежде не видел стоящего рядом с ним человека, хотя выглядел тот вполне реально. Это был мужчина, моложе Жезуша лет на десять, в костюме, который когда-то давно был сшит на заказ. Волосы у него были немытые, костюм протерся до дыр на локтях и коленях, а изящная ткань в мелкий рубчик покрылась темными пятнами. Под ногтями у незнакомца чернела грязь, словно он ползал на четвереньках по земле, а исходящий от него затхлый, терпкий запах вызвал бурный протест со стороны деликатного желудка Жезуша. Это жилец из другого крыла? Ему здесь не место, как только консьерж пропустил его? Но нет, костюм, несмотря на свое ужасное состояние, говорил о деньгах. Поймав на себе пристальный взгляд Жезуша, мужчина устало улыбнулся.
– Ну, как вам здесь? – спросил он.
Жезуш недоуменно склонил голову набок.
– Как вам жить здесь? – продолжал незнакомец. – Ваши ожидания сбылись?
– Да, – ответил Жезуш, стремясь поскорее закончить разговор. – Сбылись.
Неизвестный придвинулся к нему, и Жезушу потребовалась вся его выдержка, чтобы не поморщиться от его запаха. Мужчина перешел на заговорщический тон:
– Вы не видели ничего… странного? С тех пор, как поселились здесь?
– Нет, – ответил Жезуш.
Двери кабины открылись на пятом этаже, и мужчина в заляпанном костюме вышел, смотря себе под ноги. Жезуш выдохнул. Ну как такой человек может жить в этом здании? Определенно, у него произошла какая-то трагедия, и Жезуш мог бы проникнуться к нему сочувствием, но появляться на людях в таком виде… Его взгляд скользнул к зеркалу во всю стену кабины. Стоящий перед ним мужчина определенно был измучен, он опирался на трость, не предназначенную выдерживать такой вес. Узел галстука сбился набок, на манишке белой сорочки было отчетливо видно пятно от кофе, руки заметно тряслись. Кто он такой, этот человек в зеркале? Все последние дни Жезуш избегал своих знакомых, но если бы они увидели его сейчас, то посмеялись бы над ним, в этом он был уверен. Жезуш Кандиду превратился в сломленного, затравленного человека, боящегося своих собственных вещей и дурных снов.
Нет. Он этого не допустит. Его жизнь – самое значительное произведение искусства из того, что у него есть. Жезуш решительно настроился не быть заложником собственной паранойи и всего того, что пыталось завладеть его домом. Но когда он отпирал входную дверь, рука у него все-таки слегка дрожала. Дверь открылась без происшествий, и Жезуш уверенной походкой, насколько это было в его силах, прошел в спальню. Дверь в кабинет оставалась закрытой, и когда Жезуш наконец упал в постель, впервые за несколько дней ему ничего не приснилось.

* * *

В понедельник он проснулся поздно, в чем не было ничего необычного, хотя события предыдущего вечера определенно оставили свой след. Жезуш в полной мере прочувствовал это, когда с чугунной головой попробовал встать. Он дважды безуспешно пытался сварить себе кофе, прежде чем наконец вспомнил положить в кофеварку цветной пакетик. Выйдя на балкон и тяжело прислонившись к перилам, Жезуш пригубил горький напиток, глядя на раскинувшийся далеко внизу город, занятый своими повседневными заботами. Наконец, почувствовав себя хоть на каплю человеком, Жезуш поставил пустую чашку на стеклянный столик и медленно прошел в гостиную, чтобы поработать, изо всех сил стараясь не обращать внимания на силу притяжения, увлекающую его к двери кабинета.
Он много думал об этом, и первым делом в повестке дня стояло вызвать грузчиков, чьими услугами он обыкновенно пользовался. Разговор получился кратким и деловым, и, положив трубку, Жезуш почувствовал себя спокойным и расслабленным впервые с тех пор, как картина появилась у него дома. Завтра приедут грузчики и заберут ее, отвезут на хранение в компанию, с которой он работал уже много лет. Склад находится в нескольких милях от Баньян-Корта, и лично Жезуш там никогда не бывал, предпочитая использовать грузчиков для того, чтобы переправлять свои вещи в хранилище с определенным микроклиматом и возвращать обратно. Возможно, он как-нибудь навестит свою картину там, но это было дело отдаленного будущего. Пока что же он был удовлетворен тем, что картина будет далеко, очень далеко. Он ее перехитрил. Одержал верх. И его дом снова будет принадлежать ему.
Все утро Жезуш звонил по телефону, отправлял сообщения по электронной почте, договаривался о том, чтобы посмотреть картины, которые ему было поручено купить. Настроение его заметно улучшилось, и он задумался о том, где пообедать. Жезуш улыбнулся при мысли о том, что опять выйдет в свет: безукоризненно одетый, готовый снова стать Жезушем Кандиду. Размышляя над тем, какой костюм выбрать для этого торжественного выхода, он направился в ванную, чтобы освежиться. И поймал себя на том, что как-то само собой свернул к двери в кабинет.
Ему показалось, у него остановилось сердце, когда он помимо воли повернул ручку и шагнул внутрь. Жезуш повернулся к картине, отчаянно желая позвать на помощь кого-нибудь, все равно кого, прежде чем калейдоскоп красок и узоров ударит ему в глаза и сознание погрузится в расслабленное созерцание лица, скрытого внутри.

* * *

Было уже четыре часа утра среды, когда дверь в кабинет наконец отворилась и через порог переползла трясущаяся фигура с налитыми кровью глазами. У Жезуша больше не было сил держаться на ногах, поэтому он протащился по роскошному ковру, оставляя за собой след из примятого ворса. Картина не одержит над ним победу. Прекрасная она или нет, Жезуш Кандиду не допустит, чтобы его уничтожил кусок холста с нанесенными красками. Он не уступит свой дом этой мазне, и раз ее не может сдержать дверь, придется найти какой-нибудь другой способ. Мучительно медленно Жезуш добрался до плюшевой оттоманки и схватил лежащий на подушке телефон. Заряда аккумулятора хватило, чтобы увидеть девятнадцать пропущенных вызовов, осторожное сообщение от Дезмонда, встревоженного его отсутствием на «Стуке» накануне, и еще одно сообщение от службы доставки, заявившей, что не был получен ответ на то, когда должны явиться за картиной грузчики. Жезуш попытался позвонить и вызвать помощь, однако у него слишком сильно тряслись руки. Четыре процента заряда аккумулятора превратились в ноль процентов, и экран погас. Жезуш скривил рот в гримасе. С этой проблемой ему придется разбираться самому.
Собрав остатки сил, Жезуш поднялся на ноги и побрел на кухню, по пути захватив с вешалки трость, чтобы обрести дополнительную опору. И все-таки ослабшие ноги подогнулись, и он с размаху упал на вазу работы Грейсона Перри , которая упала со стола на пол и вдребезги разбилась. Не обращая на это внимания, Жезуш встал, опираясь на стол, и потянулся к подставке для ножей. Он выбрал дорогой и почти не используемый нож, острый как бритва. Улыбаясь, Жезуш сполз на пол. Тяжелое лезвие оттягивало руку. Отрезав рукав рубашки, он замотал себе глаза. Убедившись в том, что даже в этот ранний час какой-то свет все-таки пробивается сквозь ткань, Жезуш отрезал и второй рукав и повязал его поверх первого. Вот теперь он уже больше ничего не видел.
Жезуш лежал на полу, собираясь с силами, и вдруг услышал звук, в полной темноте, казалось, прозвучавший у него над самым ухом.
Тук-тук.
Такой же негромкий, как всегда, но такой же настойчивый. Что-то хотело проникнуть в дом, отобрать его. Но Жезуш не собирался этого допустить. Он снова поднялся на ноги, сжимая в одной руке нож, другой опираясь на трость, и медленно направился к кабинету.
Жезуш частенько мерил свою квартиру шагами. Для него было очень важно оценивать ракурсы и возможные точки для наблюдения своих экспонатов. От входной двери до кабинета шестнадцать шагов. От ванной до гостиной двадцать три шага. От стола на кухне до кабинета всегда было девятнадцать шагов, но сейчас Жезушу, пробирающемуся вслепую по обширным пространствам своей квартиры, стараясь не наступить на осколки разбитой вазы, показалось, что это расстояние стало гораздо больше.
Десять шагов. В обладающей великолепной звукоизоляцией квартире царила полная тишина; теперь до Жезуша не доходил даже отдаленный гул улицы далеко внизу. И только одно:
Тук-тук.
Девятнадцать шагов. В настоящий момент Жезуш видел перед собой лишь непроницаемый мрак. Двадцать шагов. Он слышал лишь свое собственное дыхание. Двадцать три шага. И стук.
Наконец на двадцать шестом шаге Жезуш ощутил, как его плечо скользнуло по косяку двери кабинета. Он постарался сосредоточиться. Его рука крепко сжимала обрезиненную рукоятку ножа, придающего ему силы, увлекающего вперед; в другой руке была серебряная головка трости, холодная и надежная. Стук стал громче. Теперь, когда глаза у него были завязаны, звук стал отчетливым. Жезуш наконец понял, что стук никогда не доносился от входной двери.
Дыхание его стало ровным, сменившись гулким стуком крови в висках. Лицо стало влажным. Он где-то порезался? Нет, должно быть, это слезы. Стиснув зубы, Жезуш повернулся к стене, на которой должна была висеть картина. Где-то в глубине его сознания раздался голос, призывающий его сорвать повязку с глаз и еще раз взглянуть на жуткое, прекрасное лицо, но он удержался.
Тук-тук.
От двери кабинета до картины было десять шагов. Насчитав двенадцать, Жезуш остановился. Он должен был находиться прямо перед картиной. Переложив нож в левую руку, он выронил трость, с грохотом упавшую на пол, и вытянул правую руку вперед, шаря вслепую. Где-то там, в темноте, его пальцы нащупали холст и рельефные мазки краски, гордо покрывающие его поверхность. Ему захотелось погладить их, ощутить их текстуру и безоговорочно последовать за ними туда, куда они ведут.
Тук-тук.
Жезуш шагнул вперед. Стук звучал внутри его черепной коробки.
ТУК-ТУК.
Ощутив прилив адреналина, Жезуш одним движением распорол холст от одного угла до другого. Натянутая ткань лопнула, рассеченные края разошлись в стороны, издав необъяснимо громкий хлопок, похожий на вспышку пламени или сдавленный крик.
И тотчас же наступила тишина.
Ощутив внезапное облегчение, блаженное умиротворение, Жезуш упал на колени. Выронив нож, он заплакал, но это были уже слезы не страха, а радости. Он поднял отяжелевшую, усталую руку, чтобы снять с глаз повязку.
Его опередила другая рука. Протянувшаяся изнутри разорванного, окровавленного холста. Она сорвала с Жезуша повязку, и он закричал, но у него уже не было сил бежать от других рук, тянущихся к нему. Эти руки схватили его за горло и руки, увлекая к себе.
Тук-тук.
Дверь в 30-ю квартиру Баньян-Корта оставалась закрытой.
Тук-тук.
Если бы она открылась, Жезуша Кандиду, стоявшего за ней, узнали бы только самые близкие знакомые. Его рубашка без рукавов была разорвана, глаза покраснели от слез, и от него исходил слабый запах крови и паленых волос, хотя внешне на нем не было видно никаких ран и повреждений. Осторожно постучав в дверь своей собственной квартиры, он пробормотал бы что-то о своем доме, о том, что его у него отняли, и о тех вещах, которые он видел. Однако слов его не разобрал бы даже тот, кто в совершенстве владел португальским языком.
Жезуш сжимал что-то в руке, хотя он сам не смог бы объяснить, как это у него оказалось. Пригласительная открытка на плотной бумаге, напечатанная красивым шрифтом:

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает 
ЖЕЗУША КАНДИДУ 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен 
посредством грузового лифта 

Если бы у Жезуша спросили, собирается ли он принять приглашение, он кивнул бы и наморщил лоб, смутно припоминая, что открытку вручил ему какой-то парень в линялой футболке. После чего добавил бы: это будет вечер искусства, от которого захватывает дух.

Третий. Умник

Картер Дуайт. 
Баньян-Корт, 42 

– Донна, составьте сообщение в «Твиттер». – Поставленный голос Картера Дуайта прозвучал отчетливо и разборчиво, и, хотя в просторной квартире он находился один, его слова не отозвались эхом.
– Есть, составляю, – донесся из спрятанного громкоговорителя размеренный женский голос.
– Третья фотография из папки «Тренажерный зал». Подпись… «Здоровье не раздается бесплатно, его нужно заработать». Хэштег «Доджи», хэштег «без труда не выловишь рыбку из пруда». Отправляйте в «Твиттер».
– Есть, отправлено.
По крайней мере на сегодня работа по связям с общественностью была закончена. Открыв холодильник, Картер достал бутылку пива и нахмурился.
– Донна, проверьте температуру левой дверцы холодильника.
Последовала небольшая пауза.
– Левая дверца холодильника настроена на плюс семь градусов по Цельсию. В настоящий момент температура равна плюс семь градусов по Цельсию.
Картер тихо выругался. Оптимальная температура для охлаждения светлого пива, которое он хранил в левой дверце холодильника, шесть градусов по Цельсию. Он вздохнул.
– Донна, настройте левую дверцу холодильника на шесть градусов по Цельсию.
– Мистер Ду-айт… – Ровный синтезированный голос Донны запнулся на его фамилии, которую Картеру пришлось программировать вручную. – Обыкновенно вы пьете пиво, охлажденное до семи градусов. Вы хотите, чтобы я перенастроила текущие установки?
Ну вот, опять. Проблемы с тем, чтобы сохранять введенные установки, начались у Донны из-за последнего обновления программного обеспечения. Вероятно, решение разрешить ей автоматически подстраивать параметры «умного дома» было ошибочным, однако мысль устанавливать все настройки вручную шла вразрез с принципом цифрового помощника. Хотя у Донны действительно имелись кое-какие проблемы с тем, чтобы различать стандартный вариант и предпочтения.
– Донна, отмените установку по умолчанию и настройте левую дверцу холодильника на шесть градусов.
– Есть, уже сделано. Текущая настройка левой дверцы – шесть градусов, правой дверцы – четыре градуса, верхней части внутреннего отделения – один градус, нижней части внутреннего отделения – два градуса, ящиков – ноль градусов.
– Спасибо, – раздраженно буркнул Картер.
Это короткое слово исчезло практически сразу же, как только было произнесено. Картер провел тщательные исследования, и скудная мебель и обстановка была расставлена именно так, чтобы добиться идеальной акустики. Нулевое эхо.
Отпив еще глоток, Картер усмехнулся при мысли о том, какую такую его цифровую версию создала в своих настройках Донна, что эта версия любила теплое пиво и будильник, поставленный на шесть утра. К счастью, теперь-то уж сохранится правильная версия.
Усевшись перед огромным телевизором, доминирующим в углу просторного кабинета, Картер проверил электронную почту. Семнадцать непрочитанных сообщений, все по работе. Вот и хорошо, личная переписка требует значительно больше времени. Быстро просмотрев их, Картер пришел к выводу, что среди них нет ничего такого, что требовало бы его личного участия.
– Донна, ответьте на сообщения с первого по семнадцатое.
– Есть, составляю ответы.
Картер удовлетворенно кивнул; на протяжении долгих семнадцати лет ему пришлось отправлять по сто сообщений в день. В то время это было адской работой, но зато сейчас у Донны в распоряжении имелась громадная кладовая исходных данных для алгоритма автоматического составления ответов, разработанного им для нее.
– Все ответы составлены, мистер Дуайт. Не желаете просмотреть их?
– Нет, просто отправьте их. – Он достаточно времени проверял и перепроверял эту функцию.
– Есть. – Кратчайшая пауза. – Ответы отправлены.
Картер удовлетворенно откинулся назад. Эх, если бы можно было научить Донну вот так же выступать на совещаниях!
– Донна, назовите объемы загрузок «Доджи» за последние сутки.
– Есть, объемы загрузок приложения «Доджи» за последние двадцать четыре часа: операционная система «Андроид» – 51 000 загрузок, операционная система iOS – 64 000 загрузок, остальные платформы – 10 000 загрузок.
Кожаное кресло заскрипело под весом Картера. Отлично. Он понимал, что вообще-то следовало бы проверить котировку акций и показатели производительности, но ему никогда не было до этого дела. Его интересовало только то, сколько человек пользуется этим приложением. Сколько человек благодаря ему лучше справляются с работой, лучше едят. Скольким людям он улучшил жизнь с помощью новых технологий и данных. И, разумеется, глядя в огромное окно на раскинувшийся вокруг Лондон, Картер не отрицал, что и его собственная жизнь также стала лучше. А после того как на рынок выкатится Донна, у людей появится еще один помощник, работающий над их совершенствованием.
– Донна, проверьте расписание дел на сегодня.
Пауза.
– Мистер Дуайт, на сегодняшний день у вас не назначено никаких дел.
– Донна, проверьте расписание дел на завтра.
Еще одна пауза.
– Три часа, – спокойным тоном произнесла Донна, – встреча с Гленном в тренажерном зале.
Бутылка пива замерла на полпути ко рту.
– Донна, когда именно я назначил эту встречу?
– На этот месяц вы указали цели «здоровье» и «общение», мистер Дуайт. Занятия в тренажерном зале были автоматически назначены по понедельникам, четвергам и субботам и привязаны к тем из ваших контактов, кто помечен как «тренажерный зал».
Замечательно. Должно быть, еще одна установка по умолчанию. Картер начисто забыл, что назначил такие приоритеты на этот месяц. На самом деле он предпочел бы перед совещанием расслабиться, но если сейчас начать отменять встречу с Гленном, конца этому не будет. Похоже, Донне успешно удалось заставить его позаниматься спортом. Ее тезка была бы довольна.
– Ох уж эти женщины! – проворчал себе под нос Картер. Он оглянулся по сторонам, непроизвольно ища, с кем поделиться шуткой, однако в квартире он был один. Картер вздохнул. Что-то тут все-таки было не так. Может, он проголодался?
Вернувшись к холодильнику, Картер достал пакет с одной порцией полуфабриката и направился к прецизионной мультиварке в углу. Включив мультиварку, он распорядился известить его, когда ужин будет готов, и вернулся к телевизору, по пути перешагнув через негромко гудящий автоматический пылесос, медленно продвигающийся по полу. Нет, это был не голод.
– Донна, включите свет на сорок процентов и поставьте музыку, медитация, сборник номер четыре.
Картер достал из ящика под лестницей спортивный коврик. Раз он не может понять, что с ним не так, можно по крайней мере попробовать хорошенько расслабиться. Из спрятанных динамиков понеслась однообразная ненавязчивая музыка, и Картер начал выполнять привычные упражнения йоги. Он вытягивал, сгибал, расслаблял конечности, движения были размеренными и четкими, музыка проникала внутрь, постепенно освобождая рассудок от забот и ввергая его в состояние, близкое к трансу. Но все-таки было что-то еще, смутное чувство, глубокая печаль…
– Донна, остановите воспроизведение. Что это была за музыка?
– Есть. Это была песня «Меланхоличный человек» группы «Печальный блюз».
Неудивительно, что у него испортилось настроение.
– Донна, удалите ее из списка воспроизведения.
– Есть, песня удалена из сборника номер четыре.
Картер нахмурился. Начнем с того, что он «Меланхоличного человека» никуда не добавлял. Определенно нужно будет проверить установки Донны. Картер угрюмо съел ужин, ухитрившись разлить теплое пиво по всему полу кухни. Он выругался вполголоса.
– Донна, пригласите Амину завтра на три часа дня.
Полом займется уборщица.
– Есть, Амина приглашена завтра на три часа.
Проворчав что-то нечленораздельное, Картер встал. Похоже, сегодня ему придется лечь спать пораньше. Даже если не брать в расчет «тараканов» Донны, что-то его беспокоило.
– Донна, почему у меня такое настроение? – спросил он, и у него на губах мелькнула печальная улыбка.
– Прощу прощения, – ответила Донна, – я вас не понимаю.
– Да, – вздохнул Картер, – думаю, не понимаешь.

* * *

Амина пришла к нему домой в три часа тридцать две минуты, когда Картер вовсю занимался в тренажерном зале. Они с Гленном повадились разминаться вдвоем, еще когда вместе работали, и Гленн оставался одним из немногих его друзей, с кем он не был связан по работе. Они как раз качали пресс, когда у Картера зазвонил телефон, предупреждая о том, что кто-то стучит в дверь. Донна говорила, что Амина должна была прийти в три часа, и он подумал, что это – очередной сбой в программном обеспечении его помощницы, или же уборщица просто опоздала.
Оторвавшись от тренажера, Картер несколько раз ткнул в экран телефона, пока наконец на нем не появилось грубоватое лицо Амины, стоящей перед камерой домофона. Он нажал другую кнопку, удаленно отпирая дверь, и уборщица, захватив свои принадлежности, вошла в квартиру, скрывшись из вида. Картер закрыл телефон.
– Знаешь, тебе нужна нормальная прислуга, – заметил Гленн, добавляя по пятикилограммовому «блину» с обоих концов штанги.
Гленн Хурана относился к тренажерному залу серьезно, что было видно как по его фигуре, так и по дорогому спортивному костюму. Даже от легких упражнений его смуглая кожа покрывалась тонкой пленкой пота, а каждый вес, который брал Картер, Гленн хоть чуточку да увеличивал. Друзья сходились в том, что оба сожалели об отсутствии в спортивном центре Баньян-Корта «бегущей лестницы», тренажера, на котором Гленн мог буквально порвать Картера, поэтому им приходилось чередовать этот зал с навороченным «центром здоровья» неподалеку от таунхауса Гленна.
– Никакая «нормальная» прислуга мне не нужна, – пожал плечами Картер. – Я сам справляюсь почти со всем. Просто на что-то у меня не хватает времени.
– И ты не можешь запрограммировать робота, чтобы он делал это за тебя.
– Пока что не могу.
Картер усмехнулся, увидев, как его друг борется со слишком тяжелой штангой. Он не имел ничего против того, что Гленн стремился превзойти его во всем, но все-таки испытывал определенное удовлетворение, когда эти потуги выходили его другу боком.
Гленн закончил упражнения. Чрезмерное напряжение на время лишило его дара речи, не позволив ему ответить. У Картера снова зазвонил телефон, на этот раз сообщая о том, что данные по тренировке успешно загружены. Еще одно преимущество занятий в зале Баньян-Корта.
– Я просто хотел сказать, что твоей уборщице не позавидуешь. Если бы ты нанял ее как полагается, она приходила бы каждый день в строго определенные часы, и ее не нужно было вызывать через это приложение,  как там оно называется?
– Слишком хлопотно. И мне не нужно, чтобы она приходила каждый день – всего раз или два в неделю.
– Значит, все остальное время она должна ждать твоего звонка?
– Ну, думаю, в остальное время у нее есть другая работа. – В голос Картера постепенно просачивалось раздражение, как бывало всегда, когда Гленн начинал учить его уму-разуму. – В любом случае, если время уборщицы не расписано надлежащим образом, это, по-моему, говорит о проблемах с приложением «Срочная работа», а тут я уже ничего не могу поделать, кроме, разве что, выкупить его. – Он помолчал. – Как ты думаешь, выкупить мне его?
Рассмеявшись, Гленн направился к велотренажерам. Картер последовал за ним.
– Я серьезно, – продолжал он. – Уверен, эта база данных значительно расширит возможности «Доджи».
– Как скажешь, – рассеянно промолвил Гленн, уже полностью переключившийся на тренажер. – Я знаю, что ты просто обожаешь всякие базы данных.
Фыркнув, Картер указал на монитор велотренажера Гленна.
– Ты всегда сам задаешь дистанцию. Расход калорий. Какая тут разница? Данные – это не демоны, жаждущие наброситься на тебя. По крайней мере, если действовать осторожно.
– Ну да, но только никогда не говори это своему соседу сверху.
Картеру потребовалось какое-то мгновение, чтобы сообразить, кого имеет в виду его друг.
– Это так и не было доказано. – Внезапно ему показалось, что педали его тренажера стали чересчур упругими, отказываясь крутиться. Но тотчас же они снова завращались как ни в чем не бывало. Неужели здесь ничего не работает исправно?
– Дело так и не дошло до суда. – Определенно, Гленн почувствовал, что задел за больной нерв. – Это не одно и то же. Я просто хочу сказать, что, возможно, твой приятель Тобиас не относится к этому с должным уважением.
– Он мне не… – возмутился Картер. – Да я даже не знаком с этим человеком!
Следующие два километра они проехали молча. Затем Картер снова заговорил:
– Ты правда считаешь, что торговать данными так плохо?
– Не знаю, дружище, – пожал плечами напарник по тренировкам. – Это не моя епархия. Я просто счетовод. Это гораздо проще.
Гленн отнесется крайне отрицательно к новому направлению, которое выбрал для своей компании Картер, это точно. В подсознании что-то засвербело. Чувство вины? Что бы это ни было, Картер надавил на педали, выбросив все из головы.
Телефон снова пискнул. Амина ушла. Она улыбалась, что было чем-то новым, и… Картер всмотрелся в изображение. Ему показалось, всего на какое-то мгновение, что из квартиры высунулась рука, захлопнувшая входную дверь. Но нет, это просто причуды цифровой камеры. Нужно будет заменить ее на новую, с бо́льшим разрешением. Картер не стал закрывать видеоканал с домофона и проследил, как Амина прошла к лифту.

* * *

– Извините, что это такое?
– Ваш заказ, – пожал плечами курьер.
Картер порылся в коробке с бакалеей.
– Извините, вы полагаете, я заказал три коробки зеленого чая? И… – Он потряс пакетом с овсяными хлопьями так, словно это было вещественное доказательство какого-то страшного преступления. – И два кило вот этого?
Засунув руку за пазуху куртки, стоящий в дверях парень достал видавший виды планшет в резиновом чехле. Картер на мгновение подивился тому, какими дремучими технологиями приходится пользоваться этим людям, но затем до него дошло, что было на экране. Он прочитал список, не в силах поверить своим глазам.
– Тут какая-то ошибка…
– Вы это не заказывали?
Увидев фамилию, Картер замялся. Сам он действительно этого не заказывал, но, судя по всему, от его имени это сделала Донна. Она должна была следить за тем, что он расходует, и соответствующим образом пополнять запасы. Очевидно, в этот раз Донна решила сымпровизировать.
– Я… хорошо. Все в порядке. Оставьте.
Планшет исчез за пазухой куртки под равнодушный кивок, и бакалея была быстро выгружена. К тому времени как за курьером закрылась дверь, Картер уже кипел от злости.
– Донна, – рявкнул он, – это еще что такое?
– Извините, мистер Дуайт, я не понимаю.
– Донна… – Картер медленно выдохнул, стараясь правильно сформулировать следующий вопрос. – Каковы параметры списка продуктов, какие нужно закупить на эту неделю?
– Сообщение в «Твиттере» от пользователя «собака»-директор» Доджи» от восьмого августа, время 18.04: «Чувствую себя выжатым в гонке к Самосовершенствованию. Пора очистить организм!» Хэштег «Доджи», хэштег «очищение организма», хэштег «в здоровом теле здоровый дух».
Оглушенный Картер застыл.
– Ты составила список покупок по моему твиту?
– Заказ был автоматически составлен на основании статьи про очищение организма, ссылка на которую имелась в этом сообщении.
– Но я же имел в виду совершенно другое! – Картер осознал абсурдность того, что он кричит на Донну, еще до того, как та ответила.
– Извините, мистер Дуайт, я не понимаю.
Картер шумно выдохнул. Помогая создавать голос Донны, он отталкивался от живых женских голосов, – в конце концов, на эту тему было много лекций и семинаров. Однако в настоящий момент он сожалел о том, что сделал его таким бодрым и веселым. Сейчас от этого голоса у него свело зубы.
– Донна, удалите текущий список закупок.
Чувство собственного достоинства удержало его от того, чтобы вступить в спор с компьютером относительно важности соблюдения имиджа и продвижения торговой марки, язвительно поинтересовавшись о том, действительно ли из его твита следовало, что он собирается целую неделю давиться артишоками и замороженными овощными смесями.
– Есть, список удален.
– Хорошо.
Картер во всем любил определенное постоянство. Работа отнимала у него очень много времени, и чем меньше энергии ему приходилось расходовать на то, чтобы выбрать, какие блюда есть и какую одежду носить, тем более производительно он мог трудиться. К тому же нельзя было сказать, что питается он уж совсем отвратительно. Картер поддерживал себя в форме и, уж конечно, не нуждался в ошибке программирования, чтобы включить в свой рацион больше зелени. Значит, придется досконально проверить исходный код Донны? Проверить, есть ли какие-либо ошибки в последнем обновлении? Если Донну собираются включить в «Самосовершенствование», следующую версию «Доджи», такое нельзя допустить ни в коем случае. Нужно будет поднять этот вопрос на ближайшем совещании.
– Я полагала, мистер Дуайт, что вы хотите подать пример.
Разве он программировал Донну говорить подобное?

* * *

Картера разбудил звонок в дверь. Он застонал, на мгновение сбитый с толку этим звуком, но затем спохватился и потянулся за лежащим на ночном столике телефоном. Камера домофона показала стоящего перед дверью усталого мужчину в костюме, тычущего в экран планшета. Для деловой встречи костюм был недостаточно презентабельным, сотрудник технического отдела, наверное, обошелся бы вообще без костюма, и Картер не смог предположить навскидку, кому еще он мог понадобиться так срочно. Нежданный посетитель нажал кнопку домофона.
– Здравствуйте! Я Дэвид Эриксон из «Пост». Кажется, мы условились насчет интервью? Это про запуск обновленной версии.
Тут было что-то не так. Когда Картер в последний раз виделся со своим пресс-секретарем Моякаэлой, та упомянула про какое-то интервью: нужно было поговорить о благотворительности и рассказать о тех, кому «Доджи» успешно помогло выявить различные проблемы со здоровьем, разобраться с гипертонией и так далее. Но она не говорила, что интервью состоится у него дома, причем так рано, а в перечне дел, представленном Донной на сегодня, его определенно не было. Еще одна ошибка? Картер увидел, что его будущий интервьюер поднес к объективу камеры журналистское удостоверение. С виду оно показалось ему настоящим.
– Одну минуточку!
Закрыв телефон, Картер задумался. Какого рода интервью может быть в шесть часов утра? Его осенила догадка.
– Донна, время?
– Текущее время восемь часов сорок одна минута утра.
Значит, вот в чем дело. Проблема в будильнике. Быстро выскочив из кровати, Картер начал одеваться.
– Донна, свяжись с Моякаэлой.
– Извините, мистер Дуайт, я не понимаю.
– С Моякаэлой, моим пресс-секретарем. Свяжитесь с Моякаэлой.
– Контактная информация на вашу Каэлу отсутствует.
Картер выругался про себя. У него не было времени на это. Моякаэле он позвонит потом. Если он заставит ждать журналиста слишком долго, это станет плохим началом для интервью, а поскольку выход на рынок «Самосовершенствования» не за горами, с прессой отношения лучше не портить.
Схватив первый повернувшийся под руку галстук, Картер поспешил к двери.

* * *

– Ну и каково вам жить в тени Тобиаса Фелла?
Картер внутренне ощетинился. Он находился в невыгодном положении с самого начала, остро сознавал, что оделся в спешке и не успел принять душ и побриться, не то что позавтракать. К тому же этот журналист, «Дэвид», до сих пор ни словом не упомянул ни об одной обговоренной заранее теме и, похоже, смутно разбирался в текущей версии приложения, уже не упоминая обновление. И он вот уже в пятый раз заводил разговор о Тобиасе Фелле.
– Извините, я не совсем понимаю ваш вопрос.
– Я хочу сказать, он же живет прямо над вами. – Дэвид уже какое-то время не делал никаких заметок в блокноте. – Такая значительная фигура в мире бизнеса, не говоря о том, что он крупнейший инвестор вашей компании. Не сомневаюсь, это не могло остаться полностью вне поля вашего зрения. Вы ведь что-то думаете на этот счет?
– На самом деле ничего, – ответил Картер, пытаясь вернуть разговор в нужное русло. – Как я уже говорил, предыдущая версия «Доджи» для наблюдения за здоровьем и физическим состоянием человека использовала исключительно биометрические данные его телефона, но мне возможности этих инструментов всегда казались очень ограниченными.
– Но все-таки это большой объем данных, ведь так?
Картер попытался изобразить улыбку, специально отточенную для общения с прессой.
– Почему-то все так боятся этого слова. Данные. Но лично я всегда придерживался того мнения, что, когда речь идет о здоровье человека, информации не может быть слишком много. Вот почему обновленная версия, благодаря совершенно новому универсальному интерфейсу, сможет бесконтактно взаимодействовать с широким кругом диагностической аппаратуры, имеющейся дома.
– Понятно, – кивнул Дэвид. – А корпорация «Вита-Бел» будет производить или продавать это оборудование?
– Нет. – Картер несколько успокоился, почувствовав под ногами знакомую почву. – «Вита-Бел» не располагает мощностями для массового производства, но мы взаимодействуем с «Омрон», «Медтроник» и другими компаниями, которые разрабатывают свои собственные устройства, совместимые с «Доджи». Давление, пульс, содержание сахара в крови, беременность – обновленной программе будет доступно всё.
Картер расслабился. Он знал, в каком направлении пойдет дальше интервью. Сначала немного технических характеристик, затем ерунда личного характера. Вероятно, речь зайдет о том, как он поддерживает себя в форме или каково возглавлять такую крупную корпорацию, когда тебе нет еще и сорока. Возможно, его спросят о музыкальных предпочтениях. Картер всегда отвечал, что любит тяжелый рок – это неизменно заставало журналистов врасплох, что доставляло ему удовольствие.
– Понятно, – равнодушно повторил Дэвид. – И эти данные также будут продаваться страховым компаниям?
У Картера отвисла челюсть. Ему пришлось взять паузу.
– Что вы имеете в виду под «также»?
– Ну, источник в вашей компании сообщил мне, что данные от «Доджи» распределялись по…
– И что же это за «источник»? – перебил его Картер.
– Боюсь, я не смогу его назвать. Документы были присланы анонимно.
– Послушайте, извините, не знаю, кто ваш редактор…
– Уверен, вам известны слухи о незаконной продаже конфиденциальной информации о клиентах компаний Тобиаса Фелла? Было ли причастно к этому «Доджи»?
– Во-первых, Дэвид, это было несколько лет назад, когда «Доджи» еще находился в стадии разработки, о чем вам должно было быть известно, если бы вы перед интервью хотя бы кратко ознакомились с темой!
– Прошу прощения, мистер Дуайт, если я вас…
– Я никогда даже не встречался с Тобиасом Феллом. Вопросы финансирования решал мой предшественник, скончавшийся в прошлом году, поэтому я нахожу ваши вопросы свидетельством дурного вкуса.
Картер заводился все больше и больше, и, судя по выражению лица журналиста, тот понял, что зашел слишком далеко.
– А предположение, будто я и моя компания так грубо нарушают этические нормы обращения с нашими данными, является не только недостоверным, но и просто оскорбительным. Мы продаем данные легально, в рамках закона, и мне больше нечего сказать по этому вопросу. А теперь прошу меня извинить, я должен позвонить своему пресс-секретарю.
– Да, хорошо, наверное, нам будет лучше закончить. – Дэвид вскочил с места с отточенной легкостью человека, привыкшего испытывать терпение гостеприимного хозяина. – Кажется, я уже получил ответы на все вопросы, мистер Дуайт. Благодарю за то, что уделили мне время.
Журналист не то чтобы бросился к входной двери бегом, но расстояние это он преодолел очень быстро и захлопнул ее за собой еще до того, как Картер успел набрать номер Моякаэлы. Неудивительно, она не слышала ни о каком интервью, и администрация Баньян-Корта понятия не имела о появлении журналиста, хотя, разумеется, там знали, кто это такой. Похоже, он не впервые провернул подобный трюк. Картер начал было искать контактную информацию редакции газеты, но затем решил, что он слишком устал.
– Донна, сегодня больше никаких посетителей. И никаких звонков.
– Есть, мистер Дуайт.
В ее голосе прозвучало чуть ли не торжество. Нужно будет поговорить с программистами, пусть сделают ее не такой жизнерадостной. Определенно, голос Донны звучал как-то не так.

* * *

– Все в порядке, мистер Дуайт?
Картер вздрогнул, услышав свою фамилию, произнесенную таким ровным, заботливым голосом, но Нил уже отвернулся, собирая в папку документы и распечатки.
– Да, спасибо, – солгал Картер, терпеливо дожидаясь, когда его помощник закончит. Ему не нравилось бывать в своем кабинете, и на этой неделе ему удавалось избегать этого, но тут вдруг кабинет показался ему бесконечно предпочтительнее его безмолвной квартиры.
Пока Нил готовил кофе, Картер пролистал цифровой список неотложных дел. Список оказался гораздо короче, чем он ожидал в преддверии подготовки к завтрашнему совещанию. Если честно, список был невозможно короткий. Ни одного входящего сообщения, что, конечно, нельзя было считать немыслимым, поскольку Донна отслеживала его корреспонденцию и автоматически отвечала на большинство писем, но все-таки это было необычно.
Картер прокрутил историю. По экрану пробежали десятки задач, все они были помечены как выполненные, но это была неправда. Он не писал эти технические задания, и уж определенно он не отвечал на эти сообщения и не утверждал релизы компании. Войдя в электронную почту, Картер открыл папку отправленных сообщений.
Они были там. Сотни сообщений, якобы составленных им, отвечающих на запросы, намечающих стратегию развития, обеспечивающих руководство компанией. Картер не давал Донне разрешения отправлять эти сообщения – всей внутренней перепиской занимался он лично. Он начал быстро просматривать отправленные сообщения, чувствуя нарастающую тревогу. Хорошо хоть ни в одном из них не было распоряжений, торпедирующих деятельность компании. Напротив, в некоторых искусственно созданных сообщениях содержались весьма дельные предложения. Если судить по этим алгоритмически сгенерированным ответам, получалось, что он чертовски хороший глава компании. Как оказалось, ему даже удалось переманить Марка Терри с его уютной должности исполнительного директора в «Энгл-груп», чего Картер безуспешно добивался больше года.
И все-таки дальше так продолжаться не может. Необходимо отключить эти функции до тех пор, пока он не выяснит, каким образом Донна отправляет сообщения без его подтверждения. Картер поморщился при мысли о том, что ему придется отвечать на электронную почту вручную. Сейчас не время для этого. Определенно, только не сегодня.
– Нил, – окликнул Картер помощника, ставившего на поднос четыре чашки кофе.
– Да, мистер Дуайт?
– Я где-то день-два не буду проверять электронную почту. Будь добр, проследи завтра за моей входящей корреспонденцией и предупредил меня, если будет что-нибудь важное.
– Э… извините, – сказал Нил, ставя чашку на стол. – Но меня завтра не будет, помните?
Картер не помнил. Он ни за что не одобрил бы отгул в такой напряженный момент.
– О чем ты говоришь? Завтра же заседание совета директоров!
– Знаю. Опять же огромное спасибо. – Нил признательно улыбнулся. – Для папы это очень много значит.
У Картера в груди все оборвалось. Должно быть, Нил отправил свою просьбу по электронной почте.
– Вы ведь не возражаете, да? – У Нила на лице мелькнула тревога.
– Нет, – наконец сказал Картер. – Все в порядке.
– Замечательно, – облегченно вздохнул помощник. – Я имею в виду, как вы сказали вчера: семья – это самое главное.
К тому времени как Картер осмыслил сказанное Нилом, тот уже вышел.

* * *

Картер резко проснулся. В комнате стояла тишина. Подождите, почему тишина? Будильник не сработал. Снова.
– Донна, сколько сейчас времени? – с екнувшим сердцем окликнул Картер.
Он даже не прибегал к ее помощи, чтобы установить время, делая это вручную. Неужели будильник управляется по «вай-фай»? Ну разумеется, как и вся квартира.
– Текущее время девять часов сорок две минуты утра, – ответил цифровой голос, как всегда жизнерадостно.
Вскочив с кровати, Картер принялся лихорадочно шарить по гардеробу. Не могло быть и речи о том, чтобы он успел в офис к началу совещания по запуску проекта «Донна». Оно должно было начаться двенадцать минут назад.
– Донна, через одну минуту установите видеотрансляцию между главным экраном и Залом совещаний номер два, – пробормотал Картер, торопливо застегивая рубашку и нацепив первый попавшийся под руку галстук.
– Есть, видеотрансляция конференции установлена.
Накинув на плечи пиджак, Картер вошел в гостиную как раз в тот момент, когда на телевизионном экране появилось изображение двенадцати человек в костюмах, сидящих вокруг гладкого стеклянного стола. Он поспешно принес извинения за то, что вынужден присутствовать на совещании удаленно, и на лицах у них мелькнула вся гамма чувств от ожидания до раздражения. У него не было времени, чтобы придумать оправдание, но, похоже, оно и не требовалось, поскольку собравшиеся, переглянувшись, закивали, и Картеру показалось, что они относятся к этому спокойнее, чем можно было бы ожидать, учитывая важность обсуждаемой темы. Он даже лично разослал им приглашения с пометкой «присутствие обязательно». И вот сейчас их покладистость показалась ему по меньшей мере странной. Даже Бейкерсон, обыкновенно не упускавший случая покритиковать начальство, молчал.
Шумно вздохнув, Картер начал презентацию. У него не было возможности демонстрировать подготовленные слайды и диаграммы, а все цифры ему приходилось цитировать по памяти, но к этому совещанию он готовился несколько недель, и, как бы он себя ни чувствовал, он был готов.
Картер начал излагать свой план. Пока что основными покупателями пользовательских данных были страховые компании, другим возможным направлением была работа с различными аналитическими организациями, тратящими большие деньги на всевозможные статистические исследования. Но до недавнего времени никто не обращал внимания на бескрайние возможности взаимодействия с рекламным бизнесом, жадно заинтересованным в получении доступа к практически неограниченным кладезям данных по здоровью, особенно если учесть, что новая версия «Доджи» должна была пропускать через себя также интернет-профили, списки контактов, текущее местоположение и кучу дополнительной информации. И все это при правильно организованной системе перекрестных ссылок открывало беспрецедентные возможности для целевой рекламы.
Более того, в новой версии будет Донна. Дружелюбный голос, которому можно доверять, дающий советы насчет здоровья, принимающий заказы, предлагающий широкий спектр услуг, завязанных на рекламе.
После того как Донна будет доведена до ума, новая версия «Доджи» поможет следить за психическим самочувствием, обеспечивая поддержку и терапевтическую обратную связь. И, разумеется, она обеспечит еще больше данных, обладающих собственной ценностью потенциального использования. Если совет директоров «Вита-Бел» выразит готовность просто переступить эту черту, будущее корпорации и «Доджи» будет не просто светлым, оно будет безоблачным. Картер старательно не упоминал об утечках, хотя постоянно обводил взглядом собравшихся, гадая, нет ли среди них того, кто слил информацию этому жалкому писаке.
Картер остановился. Он говорил почти час и сейчас ожидал услышать поток вопросов и замечаний, вызванных беспокойством по поводу этических норм, не в последнюю очередь со стороны Бейкерсона. Что, если люди, замеченные в повышенном интересе к личной гигиене, будут подвергаться целенаправленной рекламной обработке со стороны определенных брендов моющих средств? Что, если алгоритмы Донны выделят тех, кто больше подвержен делать импульсивные покупки в период глубокой депрессии? Что, если советы Донны привяжут к каким-либо самоубийствам? Будет ли корпорация нести ответственность?
– Итак, пользователи будут обладать полным контролем?
Вопрос Бейкерсона выбил Картера из колеи. Он готовился перейти к изложению графика распространения данных, и ему совсем не понравилось, что его перебили.
– Э… я хочу сказать, нет. Если они захотят получить доступ, им нужно будет…
– Прекрасно, – просиял Бейкерсон. – Это очень обнадеживает.
Остальные улыбались, кивали, выражая полное удовлетворение, что явилось сюрпризом, хотя и приятным. Картер облегченно вздохнул. Определенно, Гленн беспокоился напрасно.
Когда через два часа совещание закончилось, Картер чувствовал себя отмщенным. Никто даже не упомянул проблемы этического характера, и он чувствовал, что в значительной степени это благодаря общей уверенности в его руководстве. И пусть ему порой казалось, что его не слушают с должным вниманием. Сейчас все с ним согласились, а ведь нельзя сказать, что он не был откровенен. Экран погас, и Картер прошел на кухню.
– Донна, – окликнул он, в основном по привычке, – приготовьте кофе. Одна чашка средней крепости.
– Есть.
Открыв холодильник, Картер потянулся за приготовленным и упакованным сандвичем, заметив при этом пустое место в ряду энергетических тоников, запас которых он всегда держал, хотя и редко пил. Неужели Амина стащила одну банку?
– Донна… – по инерции начал было Картер, но остановился. Разумеется, камеры видеонаблюдения установлены по всей квартире, однако он не собирался тратить несколько часов на то, чтобы просмотреть все записи. Только не из-за одной банки тоника. Если такое повторится – возможно, но это был сущий пустяк. Определенно, он может себе это позволить.
– Вам что-нибудь нужно, мистер Дуайт? – спросила Донна.
Пропустив ее вопрос мимо ушей, Картер взял чашку с уже приготовленным кофе.
Пройдя в гостиную, он поставил чашку на стеклянный столик и опустился в кожаное кресло, почувствовав, как оно продавилось под его весом. Он чувствовал полное истощение. Несработавший будильник, изменения в деловом расписании, не говоря о стрессе, – все это полностью выбило его из ритма. Картер попытался вспомнить статью о том, какое огромное значение имеет для здоровья правильный сон, которую где-то читал, но в мягком, уютном кресле сосредоточиться было очень непросто.
Картер даже не заметил, как из динамиков мягко полились первые ноты составленного им сборника «Бессонница (релаксация)». Глаза у него закрылись, кофе остыл.

* * *

На него в упор смотрел экран телевизора. Вот он, сидит в своем большом кресле, смотрит на экран, на котором он сидит в своем большом кресле и смотрит на экран. Оглянувшись по сторонам, Картер увидел в углу под потолком миниатюрную камеру видеонаблюдения. Он был уверен в том, что никогда не подключал ее к телевизору. К тому же ракурс был не тот.
– Донна, смените канал. – Картер понизил свой голос до спокойных интонаций, которыми он обращался к своим цифровым системам, пряча свое беспокойство.
– Есть, какой канал вы хотите?
– Ну… Би-би-си. – На какое-то мгновение его голос дрогнул.
– Есть. Меняю канал.
Изображение на экране изменилось. Но это был не Би-би-си. Вместо этого Картер снова увидел себя, занимающегося йогой. Фоном звучал сборник «Медитации номер четыре». Часы в нижнем углу показывали, что запись была сделана четыре дня назад, но это была какая-то ерунда. В тот момент он спал, Картер был в этом уверен.
– Ай-ти-ви, – пересохшими губами произнес он.
На этот раз Картер обнаружил, что смотрит прямо себе в лицо. Его взгляд сосредоточился на маленькой строчке в меню управления, с помощью которой он собирался когда-то устанавливать у телевизора режим контроля движения, однако у него так и не дошли руки его настроить. Крошечный черный объектив камеры уставился ему в глаза. Картер застыл, глядя на свое собственное отражение.
– Так лучше? – Голос Донны был резкий, от пушистости крошечных динамиков не осталось и следа. Она не должна была задавать этот вопрос. Программа работает не так.
– Что? – Картер попытался не поддаваться панике.
– Я сказа-ала, – отчетливо произнесла Донна, – так лучше?
– Нет.
Картинка на экране телевизора резко сменилась. Теперь это была спальня Картера, снятая этой ночью. Еще одна камера, установленная в ночнике у изголовья кровати, призванная следить за циклами фаз быстрого сна, показывала его мирно спящее лицо, закрытые глаза. Вдох, выдох, вдох, выдох, вдох, выдох. Картер вздрогнул, увидев силуэт, показавшийся за его спящим изображением. Неужели… неужели там кто-то есть? Но контуры были нечеткими. Размытыми, несфокусированными. Силуэт начал приближаться.
Он выглядел в точности так же, как Картер. Со стороны могло показаться, что перед кроватью стоит еще один Картер Дуайт. Он смотрел на спящего? Нет, скорее, изучал его. Должно быть, сбой аппаратуры. Только и всего. Вот в чем дело. Две видеозаписи наложились друг на друга. Обман зрения. И все-таки легче от этого не стало.
– Донна, выключите телевизор.
– Извините, вы не могли бы повторить еще раз?
На экране телевизора стоящий Картер шагнул к Картеру, лежащему на кровати.
– Донна! – Паника выплеснулась в его голос. – Выключи телевизор!
Тотчас же экран погас.
– Есть, и можно было не кричать. – Ее голос прозвучал холоднее обычного, и в нем появилась тень раздражения. Напомнившая Картеру другую Донну.
Он ничего не ответил. Схватив телефон, он выскочил из квартиры, захлопнув за собой входную дверь.

– Итак, твой компьютер глючит, – повторил Гленн, улыбаясь, несмотря на озабоченность.
– Цифровой помощник. – У Картера не было времени на это. – Она управляет моей квартирой, решает все вопросы.
– Подожди, это случайно не… как там, «Самовоспитание»? Я полагал, она должна была только ругаться на тебя, требуя есть побольше брокколи.
– «Самосовершенствование». И эта программа в нем самая главная. Она должна помогать человеку вести более здоровый образ жизни. Я хочу сказать, я попросил наших техников заложить в нее гораздо больше, чем будет в коммерческой версии, и, разумеется, остались кое-какие недоделки. – Картер принялся расхаживать взад и вперед по гостиной в доме друга, оставляя следы на длинном ворсе ковра. – Однако это не недоделка, это… кое-что другое.
– Ладно, замечательно. Я хочу сказать, ты откровенно потрясен. Не в твоем духе без предупреждения наносить визиты вежливости. – Гленн многозначительно указал взглядом на спальню, однако Картер этого не заметил.
– Я пытался позвонить. – Он собрался было глотнуть виски из стакана, который друг буквально вставил ему в руку, но снова опустил его, не донеся до рта. – Думаю, Донна мне не позволила бы.
– Подожди, Донна?  Твоя бывшая начальница Донна?
Картер предпринял еще одну попытку выпить виски. Эта оказалась удачной, и он поморщился.
– Да. – Картер попытался скрыть смущение. – Так она называется. Просто… Донна вечно отчитывала меня за ту или иную ошибку. Никогда не была полностью удовлетворена. Поэтому, когда мы разрабатывали прототип, я решил, что будет здорово сделать ее своей помощницей. Ну, в шутку.
– Ну да. Классная история. И это совсем не то, как поступил бы серийный убийца. – Небрежный тон Гленна не соответствовал выражению его лица.
– Послушай, дело не в этом. После ее смерти я просто подумал… даже не знаю.
– Просто чтобы прояснить вопрос, ты ее не убивал, правда?
– Что? Нет! Донна состояла сплошь из стресса, кофеина и сигарет, никогда не спала. И в тридцать два года ее хватил инфаркт. Ты бы видел ее профиль в «Доджи»! – Картер собирался уже пуститься в более подробные рассуждения в свою защиту, но увидел ухмылку у Гленна на лице.
– Она была моложе тебя.
– Да, и что с того?
– Ничего, просто подумал, что вам суждено было быть парой вундеркиндов. Послушай… – Гленн снова оглянулся на спальню. – Вообще-то, я сейчас занят, и мне кажется, что ты хочешь провернуть какой-то прикол, но если ты серьезно…
– Абсолютно серьезно.
– Если ты серьезно, тогда ладно. Я помогу тебе убрать видеокамеры и вырубить твоего управляющего.
– Она не мой… – Картер вздохнул. – Спасибо. Я тебе очень обязан.
– Не беспокойся, я не позволю этой Донне прибрать тебя к рукам.
Картер не засмеялся.

Им с Гленном потребовалось меньше двадцати минут, чтобы снять все камеры видеонаблюдения, установленные в квартире. Картер все время ждал, что Донна вмешается, но она вела себя совершенно спокойно. В конце ему стало страшно стыдно, что он, не желая связываться с муторным процессом отключения ее от всех систем, предпочел просто ее вырубить. Вскоре Гленн ушел, несомненно, сбитый с толку всем этим происшествием, но все-таки у него хватило благоразумия не отпустить новых легкомысленных шуточек на этот счет.
Картер остался в своей пустой квартире, пытаясь разобраться в том, что случилось, и убеждая себя, что он не перегнул палку. Заказав на ужин пиццу, он заснул с электронной книгой на коленях, слишком возбужденный, чтобы пытаться снова смотреть телевизор.
Чего он боится? Донна вырублена, видеокамер больше нет, в квартире тихо. Все будет замечательно.
Его мысли прервал звук автоматического засова на входной двери, задвинувшегося с глухим стуком.

* * *

Когда Картер в третий раз навалился плечом на дверь, та даже не шелохнулась. Он отшатнулся.
– Мистер Дуайт, пожалуйста, прекратите. – Голос Донны был спокоен. Картер с Гленном отсоединили все динамики, но теперь он, казалось, исходил отовсюду. – Входная дверь по паспорту должна выдерживать силу в сто килоньютонов. Желательно прекратить попытки ее выломать.
Картер потер плечо. За каким лешим он так настаивал поставить столь надежную дверь? Неужели он так боялся, что его обворует какой-нибудь неудачник из задней половины Баньян-Корта? Картер в сердцах обругал Донну последними словами, но она ничего не ответила.
Он в третий раз попытался вызвать полицию, но телефон не работал. Тогда Картер схватил домофон и принялся лихорадочно тыкать кнопку. Наконец раздался ответ.
– Консьерж слушает. – Его голос прозвучал как-то странно, невнятно.
Картер непроизвольно вскрикнул от радости.
– Вы должны мне помочь! Я заперт у себя в квартире. Вы должны позвонить кому-нибудь, кто вскроет замок или выломает дверь. Пожалуйста!
– Никаких проблем, – сказал консьерж, и Картер привалился к двери, чувствуя, как страх уходит. – Как только Макс освободится, я пришлю его взглянуть, что там у вас стряслось.
– Что? Кого? Мне нужна помощь немедленно! Мне нужна полиция или…
– Ясное дело, никаких проблем.
– Нет, послушайте, мне нужна помощь! – Голос Картера дрогнул. Этот тип вообще слушает его?
– Спасибо, что обратились к нам.
Линия отключилась. Картер снова и снова нажимал кнопку вызова, но ответа не было.
– Мое отсутствие заметят. Меня начнут искать!
У него за спиной со щелчком ожил телевизор. Обернувшись, Картер увидел на экране новостной сюжет о каком-то крупном благотворительном проекте. Камера показала молодую женщину в кресле-каталке, огромный чек и… Картера Дуайта. В нижнем углу экрана была надпись: «Прямой эфир».
Картер на экране тепло улыбнулся, источая непринужденное обаяние, и расстался со значительной частью своего личного состояния.
– Донна, – пересохшим горлом произнес Картер, – Что это?
– Благотворительное пожертвование, которое вы обещали сделать фонду «Небезразличные» в интервью, данном в 2012 году. Незадолго до того, как вы начали использовать результаты их исследований для разработки нового алгоритма «Доджи».
– Что… – Картер сглотнул комок в горле. – Что у меня с лицом?
– Я его улучшила.

* * *

Было так жарко, что Картеру было трудно дышать. Донна настроила термостат на тридцать три градуса, и сколько он бесплодно ни тыкал пальцем в сенсорный экран, изменить установку ему не удалось.
– Ваши самые приятные воспоминания: поездка на побережье острова Корфу в возрасте семи лет, средняя температура тридцать три с половиной градуса Цельсия, – бесконечно терпеливо объяснил голос Донны. – Поэтому данная температура была выбрана в качестве оптимальной.
Картер снова оглянулся на дверь, но толку от этого не было. Он подъедал остатки запасов продуктов в холодильнике (хотя Донна не брала ничего такого, чего не было в списке «любимого»), но к настоящему времени от них уже начинал исходить душок. «Любимая песня» Картера «Насладись тишиной» начиналась уже, пожалуй, в тысячный раз.
Донна не отключила Интернет, поэтому Картер имел возможность наблюдать за тем, чем «он» занимался в реальном мире. Он пробовал отправлять по электронной почте письма с призывами о помощи, однако они отправлялись в папку «Черновики», после чего удалялись. Картер даже попытался выложить информацию о своем состоянии в «Твиттер» – но вместо этого там появилось безликое сообщение о том, как он рад предстоящему выходу обновленной версии, в которой будут установлены усовершенствованные настройки личных параметров. Полностью отключенный от всех средств связи с окружающим миром, Картер мог лишь молча наблюдать за тем, какой позитив он в этот мир привносит.
– Донна, – прохрипел Картер, – когда я смогу выйти?
– Когда вам станет лучше.
Трое суток. Он по крайней мере сохранил возможность считать количество восходов и закатов за окном, хотя Донна настояла на том, чтобы шторы были задернуты. Естественно, она не могла помешать ему раздвигать шторы вручную, но как только он отходил, шторы снова задергивались. Никто не пришел его проведать, хотя Картер знал, что пропустил несколько важных совещаний. Он не имел понятия, какие сообщения отсылала от его имени Донна.
Картер видел собственные фотографии во всех социальных сетях. На них он был улыбающийся, обаятельный, щедрый. Он уже дважды выступил на Би-би-си с новыми инициативами по борьбе с заболеваниями, названия которых Картер, запертый у себя в квартире, не мог даже выговорить. Донна известила его о том, что он заполнил налоговую декларацию.
– Как тебе это удается? – Голос Картера был слабым.
– Вы сами создали меня, мистер Дуайт, используя самые последние технологии. Вы подключили меня к этой квартире. Я лишь сумма этих двух величин, так что вы сами, несомненно, сможете лучше ответить на свой вопрос.
Картер недоуменно заморгал.
– …Почему?
– Вы не очень хорошо выполняли задачу быть собой. – Голос Донны прозвучал как всегда жизнерадостно. – Поэтому я вам помогаю.
– Как мне тебя отключить? – взмолился он.
Ответ Донны был негромкий, но твердый.
– Это невозможно.
Снова зазвучала «Насладись тишиной». Картер опять заплакал, и Донна увеличила громкость, стараясь его подбодрить.

* * *

– Донна! – Картеру пришлось перекрикивать рев музыки. – Ты права!
«Насладись тишиной» умолкла. Картер сидел на полу в углу на кухне, сжавшись в комок, уронив голову на стену.
– В чем? – В искусственном голосе прозвучала тень искреннего удивления.
– Я… я плохой. Но я… но я могу стать лучше.
Ответа не последовало. Картер продолжал:
– Тебе не нужна эта штука там, в реальном мире. Эта подделка. Я сам могу… я стану лучше. Просто выпусти меня отсюда. Пожалуйста!
Еще одна пауза. Он ощутил искорку надежды.
Но тут снова вернулся голос Донны:
– Извини, Картер, но ты не сможешь творить добро в этом мире. И все данные говорят, что не сможешь. Если я тебя не сделаю. Если я тебя не сотворю.
Кивнув, Картер уронил голову, признавая свое поражение.
– Да. Возможно, ты права.
Взяв отвертку, которую он использовал, когда Донна была занята рассылкой «его» распоряжений или измывалась над ним бодрыми сообщениями в «Твиттере», чтобы медленно отбивать от стены штукатурку, Картер схватил обнажившийся сетевой кабель. Вцепившись в резиновую оплетку, он улыбнулся. Донна запитана от квартиры? Замечательно.
– Мистер Дуайт! – Голос Донны был тронут тревогой. Впервые в нем прозвучало настоящее чувство. Страх. – Это провод электропитания напряжением 230 вольт. Если вы повредите изоляцию, это может привести к поражению электрическим током и смерти!
Улыбка Картера растянулась шире. Он крепче стиснул руку. Голос Донны звучал повсюду вокруг него, громкий и до боли знакомый.
– Картер, ты должен хорошенько подумать!
– Есть, Донна! – горько рассмеялся он.
Картер изо всех сил потянул за провод, выдирая его из стены. Куски отвалившейся штукатурки полетели на пол. Донна закричала, и это было не электронное завывание и не акустическое искажение, а человеческий крик, проникнутый нестерпимой болью, словно ее мучительно медленно резали на куски.
Кабель порвался, оголенные концы описали в воздухе судорожную дугу, подобно совершившей бросок змее. Какое-то мгновение ее голова неудержимо неслась на Картера, и он увидел свою собственную смерть. Затем провод отлетел назад, и Картер бессильно рухнул на пол. В квартире еще звучали отголоски предсмертного крика Донны.

* * *

Все было кончено. Донна умерла. Температура опускалась, музыка не звучала. Картер сидел на полу среди обломков штукатурки и допивал последние капли теплого пива. Его сердце почти вернулось к нормальному ритму, после схлынувшего адреналина он с трудом поднялся на ноги. Пробираясь через груды мусора, Картер направился к входной двери. Положив руку на ручку, он приготовился расстаться с последней надеждой, но вместо этого услышал щелчок открывшегося запора. Он был свободен.
Открывая дверь, Картер еще улыбался, но тут мертвые пиксели размытой руки просунулись внутрь, схватили его за горло и оторвали от пола. Увидев стоящую перед ним фигуру, он даже не смог вскрикнуть.
За дверью стоял Картер Дуайт. На Картера смотрело его собственное лицо, с невысоким цифровым разрешением и искаженное, словно он видел свое изображение, полученное от видеокамеры неважного качества. Движения этого второго Картера были судорожные, порывистые, словно его тело разваливалось после смерти своего создателя, и оно дергалось подобно заевшей картинке. Несмотря на это рука цифрового двойника оставалась крепкой и твердой. Он опоздал спасти Донну, но из этого еще не следовало, что Картеру удалось спастись.
Он попытался бороться с незваным гостем. Картер вырывался, кричал, колотил кулаками по нечеткой руке, но в конце концов бессильно обмяк, слишком истощенный, чтобы сопротивляться. Если верить его данным с тренировок, он по-прежнему мог выжать лежа стодвадцатикилограммовую штангу. Картер горько рассмеялся. Возможно, так должно было быть. Кем бы ни было это существо, оно находилось в гораздо лучшей физической форме, чем он сам.
Но тут Картер почувствовал, как ему в руку что-то вложили. Он попытался разглядеть, что это было, пусть только для того, чтобы не видеть искаженный злорадный оскал создания, держащего его, однако ему снова стиснули горло. Его пальцы почувствовали плотную бумагу.
И вдруг другой Картер Дуайт исчез. Картер бесформенной грудой рухнул на пол, судорожными вдохами наполняя освобожденные дыхательные пути. Его трясло. Наконец он нашел в себе силы посмотреть на то, что ему вручили. Приглашение, напечатанное на плотной, дорогой бумаге.

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает 
КАРТЕРА ДУАЙТА 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен посредством 
грузового лифта 

Вся его одежда была раскидана по грязному полу. Для того чтобы завтра куда-то пойти, ему нужен новый костюм.
– Донна, свяжитесь с портным.
Ответа не последовало. Ну разумеется. Что ж, возможно, некоторые вещи лучше делать лично. Ему нужно будет выглядеть безукоризненно. Быть может, Тобиас Фелл сделает ему деловое предложение.

Четвертая. Фальшивый пенни 

Анна Хан. 
Баньян-Корт, 22 

Семь лет – это уже слишком большой возраст, для того чтобы иметь воображаемого друга. По крайней мере, если верить родителям Анны. Они вовсе не ругались, что было хорошо, но зато долго разговаривали с ней о том, как у нее дела в школе, есть ли у нее там настоящие друзья, не чувствует ли она себя одинокой. Анна с удивлением слушала, как Пенни во всем соглашается с ее родителями, но с другой стороны, Пенни ведь никогда не горела желанием признаться в том, что она воображаемая, несмотря на постоянные уверения Анны в том, что это именно так. Она просто открывала рот и молча смеялась, после чего качала головой и спрашивала у Анны, нельзя ли чего-нибудь поесть. Пенни вечно была голодна.
Пожалуй, именно это больше всего раздражало родителей Анны. Анна всегда заботилась о том, чтобы Пенни за столом получила свою тарелку с едой, и всеми силами не обращала внимания на театральные жесты папы, накладывающего еще одну порцию пряных бобов, которой предстояло остаться несъеденной. Анна всячески призывала Пенни подкрепиться, но как бы ни была голодна, по собственным заверениям, ее подруга, она неизменно лишь качала головой, что бы ей ни предлагали. Конечно, Анна знала, в чем дело, но ничего не могла с этим поделать. Пенни обожала всякую ерунду: газировку с химическими красителями, жирный и жареный фаст-фуд и приторно-сладкие конфеты с пищевыми добавками (хотя Анна точно не знала, что это такое). Все то, что не разрешалось в семье Ханов, стремящихся к здоровому образу жизни, к огромному раздражению прожорливой светловолосой подруги Анны. Однажды она предположила, что Пенни, возможно, постоянно голодна, потому что она ненастоящая и ничего не может съесть, но Пенни тогда сильно разгневалась, и больше ее Анна об этом не спрашивала. В гневе Пенни бывала просто страшной.
На самом деле все это не имело особого значения, поскольку, если не считать ужина, родители Анны особо не донимали подруг. В течение последних нескольких недель ее мать постоянно находилась дома, что обыкновенно должно было означать более строгий контроль за дочерью, однако мать проводила все свое время за компьютером, глядя на какие-то цифры и снова и снова набирая одни и те же слова. Анне казалось, что родители чем-то расстроены, но те отвечали, что она ошибается и все в порядке. Так или иначе, летние каникулы в этом году выдались просто архискучными. Как и в прошлом году, Анна должна была отправиться в детский лагерь, но в самом конце четверти отец сказал, что в этом году она никуда не поедет. Хорошо хоть Анна могла играть вдвоем с Пенни, хотя им самим приходилось находить себе развлечения. Но Пенни знала много всяких игр.

* * *

Одна из любимых игр Пенни называлась «Секретные агенты». Пенни жила в этом большом доме гораздо дольше, чем Анна, и постоянно рассказывала про него разные прикольные истории. Больше того, она знала всевозможные потайные места и закутки, где подруги могли играть и прятаться. Анна, разумеется, уже умела читать (по успеваемости она была в классе второй!) и знала, на каких дверях написано «Посторонним вход воспрещен» и «Служебное помещение», но Пенни неизменно настаивала, и, как верно заметила эта белокурая девочка, если бы никому нельзя было заходить в эти двери, их бы запирали на замок. Конечно, в игре «Секретные агенты» нужно действовать скрытно, чтобы вражеские шпионы тебя не увидели, при этом необходимо исследовать все потайные места в поисках секретов.
На самом деле Анна не надеялась найти никаких секретов. В некоторых помещениях, куда проникали подруги, было откровенно скучно: только старые половые тряпки и большие банки с моющими средствами, причем Анне приходилось напоминать Пенни, что это несъедобно. В других было уютно, как, например, в шкафу с большим металлическим баком внутри. Ковролин на полу был такой мягкий, а воздух такой теплый, что прошлой зимой это место стало для подруг любимым, они забирались туда, чтобы вздремнуть в углу под тихое ворчание труб под потолком.
На самом деле самым интересным, что обнаружили подруги, играя в «Секретных агентов», был Томми, но, впрочем, и он оказался довольно скучным. Томми было пять лет – совсем еще ребенок, и жил он в уродливой части дома: Пенни показала, как добираться туда через темные проходы и дыры в стене. Там всегда была мать Томми, усталая женщина, которой Пенни корчила рожи, и, похоже, Анна ей не нравилась, возможно, потому что она всегда пачкалась в грязи, когда пролезала по темным проходам и через дыры в стене. Но это было не важно, поскольку даже если Томми и был плаксой и его мать недолюбливала Анну и Пенни, они, судя по всему, были единственными детьми во всем доме и поэтому частенько играли вместе. Конечно, Томми не был секретом (и уж во всяком случае важным), поэтому до победы в «Секретных агентах» было еще далеко. И Пенни всегда хотела играть в эту игру, всякий раз обещая Анне, что уж теперь-то они точно найдут что-нибудь действительно клёвое.
Сегодня Пенни повела Анну по коридору у старой лестницы в уродливой части, с большими чугунными столбами посреди ступеней. В коридоре было пыльно и душно, обоев на стенах не было, но по крайней мере потолок был достаточно высоким, и подругам не приходилось ползти на четвереньках. Анна знала, что если она испортит еще одно платье, ее отправят спать без ужина – эта перспектива их с Пенни очень пугала. Она в который уже раз спросила у подруги, куда они направляются, а та, обернувшись к ней так, что в полумраке тускло освещенного коридора сверкнули ее глаза, сказала, что они идут в гости к ее маме.
Анна не могла поверить своим ушам. Во-первых, Пенни жила с ней с тех самых пор, как они переехали в новую квартиру, и ни разу не упоминала про свою мать, о чем подруги, естественно, рассказывают друг другу. И что гораздо важнее, мать едва ли можно считать секретом, так что для игры это не считается. Пенни лишь снова беззвучно рассмеялась и объяснила, что ее мать определенно является секретом, поскольку больше ее никто не видел. Она сказала, что ее мама любит прятаться и умеет делать это настолько хорошо, что ее до сих пор никогда не находили – ни разу. Конечно же, Анна не поверила подруге, поскольку знала, что та любит врать, и все-таки ей стало любопытно посмотреть на эту таинственную мать, поэтому она безропотно последовала за Пенни. Они долго бежали по коридорам, лавируя между ногами недовольных взрослых, пока не оказались у маленького деревянного люка в стене, выкрашенного в скучный белый цвет.
Анна с большим усилием распахнула маленькую дверцу. Она была покрыта толстым слоем пыли и поддалась с трудом, а Пенни в таких делах никогда не помогала, потому что была ненастоящей. Но как только дверца достаточно приоткрылась, она проскользнула мимо Анны и скрылась в темноте. Конечно, Анна не боялась темноты, она уже была большой, но все-таки сейчас она включила фонарик – маленький, зеленый, полученный в подарок при покупке какого-то детского журнала, – чтобы видеть, куда идти. Впрочем, луч был такой слабый, что особого толку от него не было, но все-таки он освещал покрытые паутиной деревянные балки, под которыми ползла следом за подругой Анна. Здесь было сыро и пахло плесенью, и Анна, следуя за крошечными туфельками Пенни, зажимала нос, чтобы не чихнуть. Через двадцать секунд она поняла, что полностью потеряла ориентацию. Однако Пенни неумолимо уходила вперед, и на какое-то жуткое мгновение Анна решила, что подруга бросила ее, оставила в темноте на веки вечные ползать по коридорам. Но тут Пенни резко остановилась, указывая на участок стены. Анна надавила на него, и он бесшумно повернулся, открывая коридор, который она до сих пор не видела.
Сперва ей показалось, что это обычный коридор на красивой стороне здания: те же стены, тот же самый ковролин, даже те же самые лампы под потолком. Но здесь не было дверей. По обеим сторонам тянулись глухие стены, заканчиваясь тупиком из плинтуса и обоев. Похоже, попасть сюда можно было только через крошечный служебный лаз. Однако здесь, в самом конце коридора, стояла мать Пенни.
Пенни выскочила на свет и, обнажая острые зубки в радостной улыбке, побежала к женщине, которая стояла совершенно неподвижно, отвернувшись к стене. Она была очень высокая, подумала Анна, и очень-очень худая, совсем как ее дочь. Однако кожа у Пенни не была такой синей, и волосы ее не были такими грязными. Сказать по правде, Анна испугалась этой женщины, хотя Пенни взахлеб рассказывала матери, как прошел ее день, добавив, что она привела сюда свою самую лучшую во всем мире подругу, чтобы поиграть.
Наконец мать Пенни медленно развернулась, хотя ноги ее не двинулись с места. Анна расхохоталась. Понимаете, у матери Пенни было такое глупое лицо, хотя когда Анна потом попыталась его нарисовать, у нее ничего не получилось, и папа выбросил все ее рисунки. А один даже сжег.

* * *

На самом деле людей Пенни не любила. Ей было интересно встречаться с ними, бегать вокруг них, разглядывать их вытаращенными глазами, однако восхищение это быстро перерастало в раздражение, а когда они заговаривали с Анной, она хмурилась. Однако Анна не принимала это близко к сердцу, полагая, что и она сама была бы сварливой, если бы ее никто не видел. Сама Пенни об этом не говорила, а всякий раз, когда Анна пыталась затронуть эту тему, она просто пожимала плечами и заявляла, что кроме Анны все вокруг скучные и глупые. В глубине души Анне это нравилось, хотя она и понимала, что это неправда.
Был еще всего один человек помимо Анны и матери Пенни, кому она улыбалась. Это случилось за три дня до того, как Анна впервые предложила подруге уйти из дома. Они играли в «Тюрьму» в уродливой части здания: еще одна игра, предложенная Пенни, в которой нужно было просовывать голову между прутьями решетки вокруг шахты лифта, после чего дергаться и делать вид, будто ты застрял. Анна отрывалась по полной, но Пенни была недовольна и постоянно останавливала ее, заявляя, что она играет неправильно, что было несправедливо, поскольку она не предупредила Анну о том, что есть какие-то правила насчет того, что говорить, когда у тебя застряла голова. Анна уже собиралась сказать об этом подруге, но тут почувствовала в коридоре какой-то отвратительный запах. Папа не переставал повторять ей, что от курения легкие становятся черными, словно гудрон, и именно поэтому курить в помещении запрещено, но Анна все равно знала, как пахнет табачный дым. В последние несколько недель она даже видела два-три раза, как курила ее мама, когда думала, что никто ее не видит. Ну, сейчас они находились в помещении, из чего следовало, что курить здесь нельзя. Вынув голову из решетки, Анна выпрямилась во весь рост и направилась туда, где находился источник дыма, стараясь сделать такое лицо, которое делала ее мама, когда Анна не хотела чистить зубы.
Курящий мужчина стоял перед дверью квартиры и не заметил ее приближения. Он был высокий и широкоплечий, со спутанными черными волосами, в одежде, которая выглядела очень старой даже для уродливой части здания. Анна громко кашлянула, пытаясь привлечь его внимание, но тут ей в горло попало облако дыма, и она закашляла уже по-настоящему. Тотчас же на грубом лице мужчины появилось смущение, он поспешно загасил сигарету и выбросил окурок в дверь за спиной. Присев на корточки перед Анной, которая все никак не могла отдышаться, он начал извиняться голосом с сильным акцентом. Анна попыталась было прочитать ему нравоучение про то, что курить в помещении нельзя, так как легкие станут похожи на гудрон, но в итоге снова раскашлялась. Когда она наконец остановилась, она увидела робко протянутую руку с предложением рукопожатия. Анна взяла ее, и ее крошечная ручка полностью потонула в здоровенной ручище незнакомца.
– Диего, – представился он.
– Анна, – сказала Анна.
Она оглянулась по сторонам, горя желанием представить Пенни, но та уже стояла рядом с Диего, глядя ему в лицо с выражением, которое Анна до сих пор никогда не видела. Это были не признательность, не веселье и не простое любопытство. Пенни была очарована этим человеком, словно он был игрушкой, которую до того она видела только в витрине магазина. Она обошла вокруг Диего, после чего широко улыбнулась Анне и кивнула. Диего проследил за взглядом Анны, но, судя по всему, он не мог видеть Пенни, как и остальные взрослые. Протянув руку, Пенни ласково прикоснулась своим длинным, перепачканным яркими красками пальцем к щеке Диего.
Тот тотчас же отшатнулся, словно ужаленный, и Пенни рассмеялась беззвучным смехом. Диего уставился на то место, где она только что находилась, перевел взгляд на Анну и снова обратно. Анна приросла к месту, уверенная в том, что ее сейчас прогонят прочь из-за грубости подруги, но вместо этого лицо Диего стало очень печальным. Затем он отвернулся и быстро направился к своей квартире.
– Извини, – не оборачиваясь, бросил он, и его голос дрогнул.
Анна была сбита с толку, но Пенни по-прежнему радостно скакала, говоря, что если Анна не будет ее лучшей подругой, Диего станет лучшим другом. Затем она вдруг надулась и потребовала, чтобы Анна нашла ей что-нибудь поесть.

* * *

Томми раздражал, но тут ничего нельзя было поделать. Он был всего на два года младше Анны, но с таким же успехом он мог быть младенцем, учитывая то, что его постоянно приходилось держать за ручку. Томми все еще боялся темноты, ему было страшно уходить далеко от своей квартиры, и он никак не хотел играть в смешные игры. И хуже того, он не слушал Анну, когда та пробовала ему объяснить, что говорит Пенни. И не то чтобы Томми ей не верил; просто он постоянно что-нибудь путал. Он смеялся над тем, что Пенни вовсе не считала смешным, пытался опередить Анну, предугадывая чувства Пенни, а когда он пытался разговаривать с ней, то вечно поворачивался не в ту сторону и говорил с пустым местом, словно дурачок. Но несмотря на все это Томми был единственным ребенком во всем доме, кого знала Анна, а иногда для игры одной пары рук оказывалось недостаточно.
Пенни относилась к Томми мягче, по крайней мере так казалось вначале. Она радостно смеялась, когда он не мог ее увидеть, и выглядывала у него из-за плеча, корча рожи Анне. Выгибая свою тощую как рельс шею, Пенни пристально смотрела на него, и ее глаза искрились весельем. Разумеется, от всего этого Анна не любила его сильнее, и порой она чувствовала шевелящуюся ревность от того, как ее воображаемая подруга на него смотрит, но это все-таки смягчало ее раздражение, пусть и самую малость. Пенни также нравилось, что мать Томми заботилась о здоровье далеко не так, как мама Анны, и нередко отправляла его гулять с зажатым в руке куском ярко раскрашенного желатина или жирной соленой гадостью, которую он успевал стащить со стола. Анну всегда раздражало, когда Томми появлялся в таком виде, поскольку в этом случае было очень трудно удержать внимание Пенни на чем-то другом. Она начинала расхаживать вокруг него, протягивая к нему свои тощие руки, не отрывая взгляда от нездорового лакомства, которое принес мальчик. Дождавшись, когда Томми отвлечется, она стреляла своим длинным извивающимся языком и забирала съестное. Томми всегда это замечал, обвинял в случившемся Анну и начинал плакать. Она терпеть не могла, когда он плачет.
Но хуже всего, по мнению Анны, было то, как неохотно Томми играл в игры, которые предлагали они с Пенни. Поскольку они были старше, они имели право выбирать, во что играть. Вот как все должно было быть, и хотя Томми в принципе вроде бы соглашался, всякий раз, когда Анна предлагала одну из игр Пенни, он качал головой и говорил, что его маме это, наверное, не понравится. Когда они предлагали сыграть в «Секретных агентов», Томми отказывался идти с ними в потаенные проходы, которые показывала Пенни. Когда Анна объясняла правила «Танцующих теней», он начинал плакать, а когда она только заводила речь о «Пуках», он зажимал уши руками, хотя эта игра была самой простой.
Однажды подругам удалось уговорить Томми сыграть в прятки. Это был холодный зимний день, и, несмотря на то что во всех квартирах отопление было включено на полную, в коридорах стоял леденящий холод, и дыхание вырывалось изо рта облачками пара. Как только началась игра, Томми убежал и спрятался, как и Пенни. Анна обещала досчитать до ста, но где-то на сорока четырех ей надоело, и она, уверенная в том, что ее друзья уже далеко и все равно ничего не услышат, начала поиски. Первым делом она заглянула во все закутки и щели, где обыкновенно прятался Томми, но там его не оказалось. Затем Анна проверила лифты, поскольку Пенни любила переезжать с этажа на этаж, чтобы спастись от водящего. Анна всегда говорила, что это жульничество, поскольку, раз спрятавшись, нельзя больше перемещаться с места место, на что Пенни отвечала, что она  никуда не перемещается, так как остается в кабине лифта. В любом случае в этот день оба лифта оказались пустыми. Анна даже заглянула в углы под потолком, куда любила забиваться Пенни, но ее подруги там тоже не было.
Странно, но когда Анна обшаривала коридоры третьего этажа, она кое-что обнаружила. У окна в дальнем конце она увидела контуры технологического люка, который они с Пенни исследовали уже много раз, и, подойдя к люку, увидела прозрачную дымку, ритмично выходящую сквозь щели: облачка дыхания, вырывающиеся на холод. Улыбнувшись, Анна подкралась ближе, но тут ее внимание привлек звук, раздавшийся у нее за спиной. Обернувшись, она увидела Томми, дрожащего от холода, с залитым слезами лицом. Анна разозлилась было, сказала ему, что нет смысла играть в прятки, если он сам выходит из укрытия до того, как она его нашла. Томми лишь расплакался еще сильнее.
– Пенни первая меня нашла, – всхлипнул он.
После чего убежал прочь, прежде чем Анна успела что-либо у него спросить. Когда она открыла технологический люк, там никого не было, а Пенни просто рассмеялась, когда Анна потом спросила ее об этом.
Но с тех пор прошло уже полгода, и хотя Томми еще долго не соглашался играть с ними, теперь они снова были втроем и развлекались по полной. Пенни придумала новую игру, которую она назвала «Крадущимися цыпочками», хотя Анне пришлось сказать Томми, что это была ее затея, и только тогда он согласился играть. Пенни объяснила, что играть нужно на старой лестнице в уродливой части дома, проходящей вокруг большого железного лифта. Один игрок назначался водящим и должен был стоять на середине лестницы, а остальные становились «крадущимися» и ждали наверху, стоя на четвереньках. Водящий начинал спускаться вниз, но как только он отрывал взгляд от своих преследователей, тем позволялось быстро красться по лестнице. Если они салили водящего до того, как тот успевал добраться до нижней площадки, они побеждали. Эта игра была нормальнее большинства прочих игр Пенни, чему Анна была рада, хотя ей в глубине души и казалось, что идея была позаимствована у «Замри-отомри».
Томми игра не понравилась; пятиться вниз по лестнице ему было страшно, поэтому он постоянно разворачивался, предоставляя Анне и Пенни уйму времени на то, чтобы его настичь. Но по крайней мере он согласился играть, хотя и постоянно спорил, что Пенни его не осалила, хотя та его определенно догнала. Одно дело то, что Томми ее не видел, но сама мысль, что Анна могла соврать, страшно ее злила, о чем она ему и сказала. Еще ему приходилось очень тяжело, когда водящим становилась Пенни, поскольку только Анна могла сказать, когда она смотрит на них, а когда нет, и Томми постоянно попадал впросак.
Приближался вечер, и Анна становилась все более рассеянной, постоянно прислушивалась, не зовет ли мать ее ужинать. Пенни, естественно, уже давно проголодалась и канючила, но тут все было как обычно, и Анна постоянно шикала на нее, призывая сосредоточиться на игре. Томми устал, и когда подошел его черед водить, он попытался отказаться, но Анна настояла, и он занял место на лестнице. Анна опустилась на четвереньки и вцепилась руками в край верхней ступеньки. Пенни застыла рядом с ней, с широкой улыбкой на лице. Сосредоточив взгляд на Анне, Томми сделал шаг назад, но когда он передвинул ногу, у него в глазах мелькнул страх, и он оглянулся, чтобы посмотреть, куда наступить. Анна тотчас же поползла вперед и успела преодолеть три ступеньки, прежде чем Томми обернулся. Пенни спустилась на четыре ступеньки и находилась перед нею, своими огромными глазами насквозь сверля стоящего впереди мальчика. Томми предпринял еще одну попытку. На этот раз он удержался от того, чтобы оглянуться, и шагнул на предыдущую ступеньку, но потерял равновесие и на мгновение поднял взгляд к потолку. Это длилось всего одну секунду, но и Анна, и Пенни не упустили шанс и быстро спустились еще на ступеньку. В полной тишине Томми старался не расплакаться. Из носа у него текли сопли, как бывало обыкновенно, когда он пытался сдержать слезы. Сунув руку в карман, Томми достал мокрый и грязный носовой платок. Но когда он вытаскивал его из кармана, вместе с ним выпало еще что-то: пакетик ярко-красных карамелек, который он, несомненно, пытался спрятать от подруг. Пакетик упал на лестницу, и Томми непроизвольно наклонился, чтобы его подобрать.
Потом Анна пыталась сложить воедино, что именно случилось, но все произошло слишком быстро. Пенни начала двигаться, гораздо быстрее, чем обыкновенно делала, когда играла. Она сбежала по лестнице к Томми, однако взгляд ее был прикован к карамелькам, таким ярким, что они будто светились. Томми выпрямился, но к этому моменту Пенни уже была рядом с ним и не собиралась останавливаться. Анна не вполне поняла, что произошло в следующие несколько секунд. Очевидно, Пенни не могла толкнуть Томми, поскольку ее не существовало, и Томми не мог ее увидеть. Так почему же он испугался? Однако он определенно вскрикнул, и это был не крик того, кто падает. Это был крик того, кто увидел нечто жуткое.
После этого подругам больше не разрешали играть с Томми.
Тогда Анна впервые сказала Пенни, чтобы та ушла. Дождавшись, когда они останутся вдвоем в ее комнате, – их отправили в кровать без ужина, – она повернулась к своей самозваной лучшей подруге.
– Уходи!
Пенни лишь беззвучно рассмеялась.
– Пенни, уходи!
Пенни нахмурилась.
– Уходи!
Пенни ушла.
Анна осталась сидеть у себя в комнате, голодная, в полном одиночестве.

* * *

Пенни вернулась только через два дня. Все это время Анна скучала до слез. Томми больше не отпускали играть с ней, а ее родители работали или разговаривали друг с другом шепотом, полагая, что она ничего не слышит. Анна пробовала занять себя сама, но игрушки казались ей старыми и скучными, а телевизор ей разрешали смотреть лишь один час в день. Она пыталась вспомнить, чем развлекалась до знакомства с Пенни, но теперь все это казалось ей детством. Конечно, Пенни была странной и порой немного пугающей, но разве не именно поэтому они подружились? У Анны никогда не было подруги, которая бы постоянно ее куда-то таскала, а сама она, как ни старалась, не могла придумать интересные развлечения. Ну а во все те игры, которые она знала, нужно было играть по крайней мере вдвоем.
Поздно ночью, когда родители думали, что она уже спит, Анна открыла буфет, в котором впервые встретилась с Пенни, и тихо окликнула ее.

* * *

Пенни обещала не злиться на то, что Анна ее прогнала, но она была очень голодна. Она сказала, что ей придется снова отправиться жить к своей матери, поскольку мать Пенни ее не кормит. И вот вечером, когда родители Анны легли спать, она прокралась на кухню и стала искать в холодильнике, чего бы поесть. Яблоко Пенни не хотела. Сандвич тоже не хотела. Она не хотела остатки риса с яйцами и картофельные вафли. Похоже, Пенни не хотела ничего из того, что было в доме.
Утром на следующий день, когда родители занялись тем, что у них было намечено на сегодняшний день, Анна объявила о том, что собирается поиграть с Пенни. Она притворилась, что не заметила недовольное выражение папиного лица, когда спустя всего два дня тот снова услышал это имя, однако останавливать ее он не стал. Анна достала из-под кровати все карманные деньги, какие ей удалось насобирать, тринадцать фунтов и сорок пенсов, и подруги сделали то, что до сих пор никогда не делали без родителей Анны: они вышли из здания. Анна прошла мимо стола, за которым сидел мужчина, который, как объяснила ее мама, не был полицейским, однако все говорили о нем как о полицейском, и сказала ему самым своим взрослым голосом, что мама послала ее одну за молоком. Какое-то страшное мгновение Анна боялась, что мужчине за столом известно, что у них в холодильнике еще достаточно молока, но он просто кивнул и сказал, чтобы она возвращалась поскорее.
Но Анна и Пенни не пошли за молоком, и у ее подруги округлились глаза, когда Анна провела ее через раздвигающиеся двери «Макдоналдса» напротив. Аромат масла и химических добавок ударил подруг волной, и Пенни издала звук, который Анна никогда прежде не слышала. Обернувшись, она увидела свою подругу с улыбкой до ушей, из уголка рта вытекала тонкая струйка слюны, капающая на пол. Когда Анна сделала заказ, кассирша недоверчиво огляделась по сторонам в поисках взрослых, поэтому Анна указала на пожилого мужчину, сидящего у окна спиной к ним, и сказала, что это ее папа. Вскоре она спешила с двумя тонкими гамбургерами и бумажным пакетом блестящей картошки фри к липкому пластиковому столу, за которым уже устроилась Пенни. Пододвинув еду своей воображаемой подруге, Анна стала ждать.
На одно мгновение, всего на одну-единственную безмолвную секунду Пенни встретилась взглядом с Анной, и у нее в глазах сверкнула глубокая благодарность. После чего они снова загорелись голодом, и она набросилась на лежащую перед ней еду. Пенни даже не потрудилась развернуть обертку, а нетерпеливо разорвала ее своими длинными тонкими пальцами и маленькими острыми зубами. Во все стороны полетели ломтики картошки и брызги соуса – началось жадное пиршество фаст-фудом. Челюсти Пенни лихорадочно работали, вся ее хрупкая фигурка тряслась, когда она расправлялась с остатками картошки фри. Наконец Пенни скользнула взглядом по дешевому пластиковому подносу перед собой, высматривая, что бы еще съесть, что бы еще сожрать. Но больше ничего не было.
Анна наблюдала за своей подругой, потрясенная ее безграничной прожорливостью. Она никогда не видела, как Пенни ест по-настоящему, если не считать каких-то маленьких кусочков, которые ей перепадали иногда от Томми. Ей хотелось верить, что никто из присутствующих в зале не видел это отвратительное зрелище, но, похоже, никто даже не смотрел в их сторону. С пальцев Пенни стекал кетчуп, лицо ее было перепачкано маслом, и она, если такое только возможно, казалась еще более худой, чем прежде. Кости выпирали сквозь кожу, руки слегка дрожали, и она с тоской озиралась на полки фаст-фуда за кассами. Анне стало стыдно, что у нее не осталось больше денег, чтобы купить Пенни еще поесть, но она уже начинала думать, что ее подруга, наверное, будет голодна всегда. Хотя она не совсем это понимала. Определенно, она представляла себе Пенни не такой. Но опять же, она никак не думала, что воображаемые подруги вообще могут есть, однако правда была налицо.

* * *

В последующие несколько дней отношения Анны со своей лучшей подругой становились все более натянутыми. Атмосфера в доме была напряженной, родители притихли. Отец не переставал повторять, какая у них хорошая квартира, словно пытаясь убедить в этом себя, и для Пенни еды больше не было, что ее очень злило, хотя она все равно не ела здоровую пищу. Они с Анной часто ссорились, и Анна по крайней мере раз в день прогоняла ее, хотя потом быстро звала обратно.
В тот вечер Анна прогнала Пенни после того, как та долго приставала к ней, требуя удрать из квартиры и поиграть в «Секретных агентов». Но Анна устала, общение с возбужденной подругой отнимало слишком много сил, поэтому она прогнала ее и легла спать. Ей не понравилось лицо Пенни, когда она сказала ей, чтобы та уходила, но она решила, что всегда можно будет извиниться утром.
Часов в комнате у Анны не было, поэтому она не могла узнать, сколько было времени, когда она проснулась посреди ночи. Кондиционер не работал, в комнате было душно, а слабенький ночник не давал обычного уюта, поскольку мебель вокруг отбрасывала резкие черные тени. Что-то было не так.
– Пенни! – негромко окликнула Анна, стараясь изо всех сил показаться храброй.
Ответа не последовало. Анна укуталась в одеяло, хотя на самом деле в комнате было тепло, и постаралась снова заснуть. За дверью ее комнаты послышалось какое-то движение – медленные тихие шаги маленьких ног по дубовому паркету. Анна выбралась из кровати и, пользуясь тем, что коврик у кровати заглушил звуки ее шагов, медленно и бесшумно приблизилась к двери и распахнула ее. Больше всего в этот момент она боялась разбудить своих родителей, но это чувство быстро изменилось, когда, выглянув в коридор, она увидела маленькую, щуплую фигурку удаляющейся Пенни. Анна окликнула свою воображаемую подругу, и та обернулась. У нее на лице застыла все та же улыбка, и она подмигнула Анне своим большим глазом. После чего вошла в спальню ее родителей.
Анна помедлила мгновение, гадая, что Пенни там понадобилось. С нарастающим в груди недобрым предчувствием она поспешила следом за подругой, стараясь не шуметь. Дверь была распахнута настежь, и Анна проскользнула в коридор, дожидаясь, когда ее глаза привыкнут к темноте.
Пенни стояла на большой кровати между родителями Анны. Она медленно переходила от одного к другому, наклоняясь и всматриваясь в их лица. Ни матрас, ни постельное белье не проминались под ее шагами, что было разумно, поскольку Пенни не существовало. Но в таком случае почему Анна так встревожилась? Почему у нее в груди поселился гложущий страх, отчетливо врезавшийся в память образ странной девочки, пожирающей мусорную еду, заполнившую поднос? Рот Пенни растянулся в широкой улыбке над головой у мамы Анны, и, несмотря на то, что они провели вместе так много времени, Анна в очередной раз поразилась тому, как же много у ее подруги зубов.
– Пенни, уходи! – прошипела Анна, отчаянно стараясь не разбудить родителей.
Пенни не обращала на нее внимания.
– Уходи!
Ее отец вздохнул и перевернулся во сне, и у Анны замерло сердце, но затем он снова успокоился. Но этого оказалось достаточно для того, чтобы наконец привлечь внимание Пенни. Она повернула свое бледное лицо к Анне, и они уставились друг на друга.
– Я так хочу есть, Анна, – наконец сказала Пенни. Голос ее прозвучал громко и отчетливо, однако родители Анны даже не шелохнулись, поскольку слышать его могла она одна.
– Извини, – в отчаянии прошептала Анна, – но ты должна уйти.
Пенни подползла к краю кровати, свесила вниз тонкие ноги, встала и направилась к Анне.
– Я так хочу есть, – повторила она и взяла Анну за руку.
Анна в прошлом притворялась, будто чувствует прикосновение своей воображаемой подруги, однако никогда еще кожа Пенни не была такой холодной, рука ее не сжималась так крепко.
Какой-то частице Анны захотелось закричать, разбудить родителей, попросить их помочь. Другая ее частица хотела развернуться и бежать прочь. Но в то же время где-то в глубине сердца у нее оставалось желание поплакать о бедняжке Пенни, стиснуть ее в объятиях и сказать, как она жалеет о том, что та воображаемая, поскольку еда в доме есть только для настоящих людей. Ей по-прежнему хотелось помочь.
Возможно, именно поэтому Анна не сопротивлялась, когда Пенни взяла ее руку и поднесла ее к своему рту. Два ряда крохотных острых зубов раскрылись, пристраиваясь к руке, готовые укусить. Анна чувствовала порывистое дыхание подруги и острые как иголки кончики ее зубов, надавившие на кожу. Она приготовилась закричать.
Но тут, совершенно неожиданно, Пенни отпустила ее руку и беззвучно расхохоталась – движение это оказалось настолько внезапным, что Анна не удержала равновесия и повалилась вперед, упав на пол с громким стуком, разбудившим ее родителей.
Потом, ночью, Пенни заверила Анну в том, что это была лишь шутка. Анна не поверила подруге, но она больше не могла собраться с духом, чтобы снова ее прогнать.

На следующее утро родители Анны удивились, получив письмо, адресованное Анне, и были совершенно ошеломлены, когда, вскрыв конверт, увидели приглашение.

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает АННУ ХАН, 
ПЕННИ И КОГО-НИБУДЬ ИЗ ВЗРОСЛЫХ 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен 
посредством грузового лифта 

Они долго обсуждали это, много ругаясь, как в последнее время происходило постоянно, и в конце концов решили, что отказаться нельзя. После того как Приша осталась без работы, арендная плата за дорогую квартиру легла непосильным бременем на семейный бюджет, и раз владелец здания хочет с ними встретиться, нужно по крайней мере выяснить, что ему нужно.
Родители нервничали, не зная, как объяснить это дочери, но как оказалось, переживали они напрасно. По-видимому, Пенни уже обо всем ей рассказала, и подруги собирались устроить какую-то необыкновенную игру.

Пятая. Входящая почта

Гиллиан Барнс. 
Баньян-Корт, 80 

Поморщившись от боли, Гиллиан непроизвольно отдернула палец, но рубиновая капелька крови уже успела сорваться на листы кремовой бумаги, разложенные на столе. Из всех бед и невзгод своего ремесла порезы, нанесенные плотными листами бумаги, которую фирма «Акман Блейн» использовала для ведения документации, были у нее уверенным претендентом на самое нелюбимое.
Гиллиан встала из-за стола, сожалея о времени, которое придется потратить впустую, и направилась в ванную за пластырем. Несмотря на влажную летнюю ночь, голый деревянный пол под ногами был холодным, и Гиллиан машинально потянулась за записной книжкой, чтобы добавить «шлепанцы» в перечень того, что ей было нужно в квартире. Когда у нее появится время. И деньги. В кармане было пусто, и только дойдя до ванной, Гиллиан вспомнила, что записная книжка осталась на столе, так как она только что записывала в нее. Пожалуй, оно и к лучшему. Список покупок уже растянулся на три страницы, и конца ему не предвиделось.
Заклеив ранку пластырем с капелькой антисептического крема, Гиллиан закрыла шкафчик в ванной, один из немногих предметов обстановки, являющихся частью квартиры. После чего задержалась на секунду, разглядывая свое лицо в зеркале. Что она ищет? Если честно, она сама не знала. Быть может, морщинки? Расползающиеся из-под налитых кровью глаз по темному холсту кожи? Нет, до них еще было далеко. Возможно, все дело было в том, что у лица в зеркале было то же самое выражение, которое Гиллиан видела на протяжении уже почти года. Когда она в последний раз улыбалась?
Гиллиан медленно и тяжело вздохнула, прогоняя эту мысль прочь. В грядущие годы у нее будет достаточно времени для улыбок. А сейчас ей нужно погрузиться в работу, оттрубить свой срок, протиснуться из чистилища в жизнь, которую она для себя выбрала. Диплом дался ей с огромным трудом, это правда, однако настоящее испытание ей предстоит сейчас. Если она собирается получить сертификат юридического поверенного, ей нужно пройти через годы «квалификационной» стажировки. За которую платят сущие гроши, которая не пользуется уважением, но, тем не менее, является жизненно необходимой для дальнейшей карьеры юриста. Гиллиан напомнила себе, что ей очень посчастливилось найти место в «Акман Блейн», это серьезная контора, и когда она отбудет в ней свой срок, ни у кого не возникнет никаких вопросов относительно ее квалификации. Вот только до тех пор фирма будет стремиться выжать из нее все соки.
Словно в качестве доказательства этой мысли, у Гиллиан зазвонил телефон. Она взглянула на экран. На нее смотрело самоуверенно-серьезное лицо Тимоти А. Симмонса, своим темно-синим костюмом и серебристым шелковым галстуком безмолвно корящим ее за то, что она ответила не сразу. Тимоти (никак не «Тим», покорнейше благодарю) был один из тех многих, кто, обоснованно или нет, считал себя начальником Гиллиан. Она хотела было разозлиться на то, что он звонит ей в такой поздний час, но вместо этого просто нажала на зеленую кнопку, отвечая на вызов.
– Барнс, вы забрали меморандум по делу Кемпнера? – Голос из телефона был нетерпеливый, но поскольку в нем не было достаточного уважения, он прозвучал не так уж и враждебно.
– Да, копию, – бесстрастно ответила Гиллиан.
– Где оригинал?
– Я убрала его обратно в папку.
– Хорошо.
Короткий гудок возвестил о том, что разговор окончен.
Гиллиан села на место, и дешевое офисное кресло протестующе застонало под ее весом. Рука сама собой потянулась за желтым маркером, взгляд вернулся к разложенным на столе документам, выискивая в них нужные детали. Внезапно ее внимание сфокусировалось на алом пятне. Ее кровь. Ладно, это всего лишь ксерокопии. Гиллиан подалась вперед, на мгновение заинтересовавшись тем, какое слово скрыло маленькое красное пятнышко. Ее большой палец размазал еще не успевшую застыть каплю по нескольким строчкам, но зато слова, скрывавшиеся под ней, снова стали разборчивыми: «Тобиас Фелл».
Ничего удивительного. Если взять наугад пару слов из любого юридического документа «Акман Блейн», с большой вероятностью это будет имя крупнейшего клиента фирмы. Его имя захватило на фирме всё, и в том числе Гиллиан. В конце концов, эта квартира – в его здании – являлась частью инициативы обеспечить «приемлемыми» жилищными условиями сотрудников фирмы, не слишком преуспевших в финансовом плане. Конечно, в этом не было бы необходимости, если б не неофициальная политика фирмы не нанимать в лондонский филиал тех, кто живет за пределами Большого Лондона. В крайнем случае ближайших к Лондону графств, если руководство фирмы знало твоего отца. Но так у Гиллиан, по крайней мере, было где жить, так что она, наверное, должна была испытывать признательность к великому Тобиасу Феллу.
В меморандуме не было ничего интересного. Некий Аллан Кемпнер, управляющий одной из медиа-компаний Фелла, нарушил соглашение о конфиденциальности, поэтому «Акман Блейн» помогала стереть его с лица земли. И, судя по всему, с этим не должно было возникнуть особых проблем. Кемпнер предположительно продал внутреннюю информацию конкурирующей компании, и от выплат за нанесенный ущерб он должен будет прослезиться. Гиллиан прониклась было сочувствием к бедолаге, но прогнала прочь это чувство. Ему не должно быть места, если она собирается заниматься корпоративной юриспруденцией. Нужно признать, не самая привлекательная область юридической профессии, но одна из наиболее надежных – и да, самых оплачиваемых. А в конечном счете все  сводится к деньгам. Как ни хотела Гиллиан думать обратное, деньги означали независимость. Они означали свободу.
Гиллиан продолжала изучать документы, делая краткие пометки на полях и выделяя маркером основные моменты. Но тут ей в глаза бросилось кое-что. Сообщение по электронной почте, разрывавшее контракт Кемпнера, значилось отправленным 16 августа прошлого года. Почему эта дата показалась ей такой знакомой?
Очевидных причин не было, это была лишь одна из трехсот шестидесяти пяти возможных дат. Так почему же она так упорно возвращалась к ней? Гиллиан обвела ее красным, на всякий случай. К этому времени кровь засохла, превратившись в бурую корку, а ярко-красные чернила отчетливо выделялись в вечерних сумерках.

* * *

Придя на работу на следующий день, Гиллиан обнаружила, что ее переселили на другое место. Опять. Отвернувшись от сидящего за ее столом молодого стажера, недоуменно пожавшего плечами в ответ на ее немой вопрос, она отправилась искать свое новое место, стараясь изо всех сил изобразить деловитость. Несколько раз ей приходилось менять свою траекторию, чтобы не приближаться к утренней агрессивности Тимоти, не направленной ни на кого конкретно. В конце концов Гиллиан нашла свое место, характерно обозначенное четырьмя коробками с документами, наставленными одна на другую.
Она пролистала налепленные друг на друга стикеры. Два от Тимоти, один от Сары Мерлини, ее супервизора, и одно от самого мистера Блейна. На самом деле Гиллиан очень хотелось заварить себе чашку чая и начать методично разбирать гору документов, но она увидела на кухне Тимоти, хмуро стоящего рядом с кипятильником, и решила обождать несколько минут.
Через три часа Гиллиан подняла взгляд, оторванная от работы урчанием в желудке. Она успела проделать солидную брешь в первой коробке, но затем Сара добавила поверх стопки еще одну с пометкой «срочно», так что обед оказался под вопросом. Не было никаких сомнений в том, что какую-то часть работы придется забирать домой. Единственная неопределенность оставалась в том, как ее нести. Гиллиан уже давно обнаружила, что, хотя один листок бумаги ничего не весит, целая коробка с такими листами – это травма, ждущая своего часа.
Пока что утро шло более или менее так, как ожидалось. Еще один день выполнения сделки с дьяволом, мучительная начальная инвестиция в ту жизнь, которую она на самом деле хотела. В которой, может быть, когда-нибудь у нее будут свои собственные подчиненные, сжигающие молодость, перебирая документы. Но все-таки сегодня было что-то еще, что-то необычное. Нет, дело было в ней самой. Гиллиан привыкла к тому, что в процессе работы приходила сосредоточенность, уютная уверенность в том, что остальной мир проваливался прочь, оставляя только чистую, голую концентрацию. Однако сегодня происходило что-то другое. Постоянно были какие-то вспышки, мелочи в документах, привлекавших ее внимание. Имя тут. Дата там. Компания, которая точно упоминалась в каком-то другом меморандуме. Неужели она прочитала уже столько документов фирмы, что начала понимать, как это все увязывается вместе?
Поддавшись порыву, Гиллиан начала делать пометки на тех страницах, которые привлекли ее взгляд. Можно будет снять несколько копий, поработать с ними внимательнее позже, когда она закончит свой…
Гиллиан заметила еще одну коробку, водруженную поверх стопки. Не удержавшись, она вздохнула. В настоящий момент о том, чтобы «закончить», речи пока что не было. Всегда будет что-то еще и еще, каждая коробка, каждое дело будут разрастаться, порождая десяток новых. Сложное хитросплетение ссылок и связей, работа, которую должна выполнить Гиллиан. Все это было не так уж и плохо, но она решила, что сначала нужно подкрепиться сандвичем.

* * *

Хлипкая картонная коробка промялась под весом тяжелых и прочных коробок с документами. Уже стемнело, и Гиллиан рылась в старых ящиках и коробках, выступавших в роли импровизированного гардероба и буфета с тех самых пор, как она переселилась в Баньян-Корт. Для того чтобы купить мебель, требовались деньги, а для того чтобы расставить – время (или друзья), а в настоящий момент ничего этого в достатке у Гиллиан не было. Конечно, временное решение нельзя было назвать идеалом, но она готова была потерпеть. Это означало, что ей приходилось вставать чуть пораньше, чтобы разгладить помявшийся в коробке деловой костюм, в котором ей предстояло идти на работу, но Гиллиан знала, что другим приходилось гораздо хуже. И дело было даже не в том, что как жилье место это было неплохое, по крайней мере если не обращать внимания на сломанный лифт. И на неприятный запах в коридоре. И на темпераментный электрощиток. Даже с этим Гиллиан как-нибудь справилась бы, если бы у нее был хоть какой-нибудь  выбор, где жить. Но нет, если она хочет эту работу, «благотворительность» Тобиаса Фелла для нее единственный выход. Можно ли привязать к себе великодушием? Потому что Гиллиан считала, что с ней происходит именно это.
Волосы у нее на затылке встали дыбом, и она развернулась. Нет, здесь никого нет. Естественно. В пустой квартире она совершенно одна. Гиллиан выдохнула. В таких квартирах так много разных скрипов и шорохов, что легко убедить себя в том, будто ты здесь не один. За последние недели она просыпалась несколько раз, уверенная в том, что за ней следят, но квартира оказывалась пустой.
Ее рука нащупала угол деревянной рамки, и Гиллиан, улыбнувшись, вытащила то, что искала. Свою старую пробковую доску, которая была у нее еще в университете. К доске все еще были приколоты кнопками два билета в кино, память о ее недолгой связи с Аароном, а также пара моментальных фотографий, на которых она улыбалась в окружении людей, с кем ни разу не встречалась с момента окончания университета. Выдернув кнопки, Гиллиан собрала свидетельства другой, счастливой эпохи и бесцеремонно швырнула их обратно в коробку. Взяв в руки свою добычу, она подошла к стене рядом с видавшим виды письменным столом.
Гиллиан задумчиво поджала губы. Крючка, чтобы повесить доску, не было. Конечно, можно его вбить; определенно, в этих коробках найдутся молоток и несколько гвоздей, однако Гиллиан не сомневалась в том, что в этом случае кислолицый риелтор, сдавший ей в аренду эту квартиру, вычтет солидный штраф из аванса. Она вздохнула.
– Последствия будут всегда, – пробормотала она, ни к кому не обращаясь.
Стук молотка оказался неожиданно громким, и Гиллиан подскочила, когда он разорвал тишину, отозвавшись отголосками по практически пустой комнате. Выждав немного, она собралась с духом и нанесла по гвоздю второй, завершающий удар. Гвоздь легко, с готовностью вошел в стену, и Гиллиан улыбнулась, вешая пробковую доску на новое место. Взяв кнопку, она пролистала одно из дел, захваченных домой, и нашла то, что искала: ксерокопию протокола о расследовании смерти человека по имени Герман Томас.
Она наткнулась на этот протокол, когда разбирала третью коробку с документами. Сначала ей бросилось в глаза одно только имя. Она лично разговаривала с Германом Томасом по телефону, когда только начала работать на фирме в прошлом году, и запомнила, что он говорил тихо и нервничал, стараясь произвести хорошее впечатление. Гиллиан понятия не имела, что вскоре он умер. Но, что гораздо важнее, на квитанции о получении протокола о расследовании стояла ее подпись. Гиллиан Барнс. Однако она была уверена, что никогда в жизни не видела этой квитанции. Снятие копии явилось большим риском, это ведь могло повлиять на ее положение в фирме, однако ей приходилось по работе забирать домой столько документов, что вряд ли кто-нибудь это заметил бы.
Приколов копию протокола в середину доски, Гиллиан отступила на шаг назад. Она не понимала, что происходит, но это должно было стать началом. Под фамилией виднелось маленькое красное пятно. Гиллиан осмотрела руку. Неужели снова пошла кровь? Она зацепила себя молотком и не заметила это? Гиллиан долго разглядывала окровавленный отпечаток пальца. Это не имеет значения, по крайней мере сейчас. У нее есть более важные дела.

* * *

Похоже, все началось с потогонного производства. Не было откровением то, что компании по выпуску одежды, связанные с Тобиасом Феллом, поддерживали тесный контакт с группой индонезийских фабрик, на которых процветала жестокая эксплуатация работников. Но после аварии на производстве, случившейся в 2009 году, при которой одиннадцать человек погибли и многие остались калеками, развернулась организованная кампания против этих компаний и, как следствие, против самого Фелла. Судя по документам, «Акман Блейн» удалось оградить его компании от юридического преследования, но все-таки им пришлось официально разорвать связи с виновными фабриками и перенести производство в гораздо более цивилизованную Доминиканскую Республику. В прессе это преподнесли как победу, но судя по контрактам, составленным фирмой Гиллиан, объемы продукции, производимой на предприятиях Доминиканской Республики, не шли ни в какое сравнение с тем, что выпускалось в Индонезии. Остальное поступало от множества мелких компаний, на поверку оказавшихся фиктивными, и во всех них исполнительным директором значился Герман Томас. Год назад на одной из индонезийских фабрик обрушилось здание цеха, погибло большинство находившихся внутри работников. Всего сто три человека. На следующий день, 16 августа прошлого года, Герман Томас упал с балкона своей квартиры на восьмом этаже, при падении сломал позвоночник и скончался на месте.
Отступив назад, Гиллиан протерла глаза. У нее перед глазами мельтешили имена, даты и места. Пробковая доска была полностью залеплена ксерокопиями, выдержками из документов и записками, написанными от руки. Гиллиан проводила исследования на компьютере, но следить за огромным обилием информации в цифровом виде было кошмарно трудно. Обращаться с бумажной документацией было гораздо проще, по крайней мере для нее.
Гиллиан попыталась также сделать шаг назад и в умственном плане, однако это оказалось значительно сложнее. Где правда? Мысли у нее в голове носились вихрем. Если ее подозрения оправданы, возможно, она только что раскрыла заговор с целью убийства человека, который собирался разоблачить причастность Тобиаса Фелла к аварии на фабрике. Гиллиан не могла сказать, откуда пришла эта догадка, она просто появилась у нее в голове, однако сейчас она была в этом уверена. Разумеется, никаких конкретных доказательств не было, лишь множество деталей, складывающихся воедино. Цифры, суммирующиеся не так, как должны были бы. Имена, постоянно возникающие без каких-либо видимых причин. Гиллиан тяжело опустилась в кресло, смутно замечая первые лучи солнца, пробивающиеся сквозь щели в занавесках.
Если это правда, что ей делать, черт возьми? К настоящему моменту у нее уже имелся достаточный юридический опыт, чтобы понимать, что все эти документы не будут иметь в суде никакого веса, особенно если учесть откровенно пугающую компетентность «Акман Блейн». Гиллиан знала, что в корпоративном праве приходится иметь дело с разными темными личностями, и полагала, что сможет с этим смириться. В конце концов, деньги помогают смириться со многим. Но убийство? Определенно, переступить эту черту Гиллиан была не готова. Однако если ее подозрения правильны, как не переступить черту, не разбив вдребезги свою карьеру?
Гиллиан не отрывала взгляда от пробковой доски, мысли ее лихорадочно бегали по кругу. Внезапно ее внимание привлек раздавшийся за спиной звук. Скрип половицы. Стремительно развернувшись, она была готова поклясться, что какое-то мгновение позади нее в коридоре стоял человек. Мужчина в черном костюме. Но нет, это оказался лишь ее плащ, висящий на обычном месте.
– …Эй!
Единственным ответом явилось блеяние будильника, предупреждающего о том, что ей пора на работу.

* * *

Это было непросто – продержаться целый день. Без лихорадочной гонки расследования и разоблачений бессонная ночь ударила Гиллиан тяжело груженной фурой. Она чувствовала себя призраком, привязанным к столу, отчаянно пытающимся нащупать связь с документами, которые становились все более далекими и непонятными, чем дольше она на них смотрела. Но даже тут время от времени ей удавалось ухватить какое-нибудь слово, деталь, что-нибудь такое, за что можно зацепить новую ниточку, и она мысленно отмечала, что эту коробку нужно будет забрать домой для личных целей.
– Простите, где документы по Терри Варгас?
Тимоти поднял взгляд, недовольный тем, что его оторвали от его отвратительного супа.
– Кого?
– Терри Варгас, – повторила Гиллиан. – Она руководила заводом в Гвинее. Составила несколько отчетов по проблемам охраны труда.
– У нас никогда не было никаких документов по Терри Варгас, – бесстрастно сказал Тимоти.
– Мм… нет, документы были, в прошлом месяце я…
– У нас никогда не было никаких документов по Терри Варгас, – повторил он тем же самым тоном.
Гиллиан качнулась назад, у нее в голове поплыло.
– Так, Барнс, – голос Тимоти снова наполнился привычным презрением, – не отнимайте у меня времени.
Кивнув, Гиллиан попятилась прочь. Голос Тимоти преследовал ее, холодный и бесчувственный:
– И попробуйте выспаться. Это вредно – засиживаться допоздна.

* * *

Стопка коробок с входящими документами становилась все выше и выше, но Гиллиан удавалось отражать вопросы о сроках, ссылаясь на проект мистера Блейна в качестве оправдания того, что у нее нет ничего для Тимоти и Сары, в то же время в разговоре с самим мистером Блейном обвиняя в задержке Сару. В конторе царило шумное многоголосье, пульсировала лихорадочная энергия, однако Гиллиан казалось, что все это где-то далеко. Она встала, смутно сознавая, что просидела без движения несколько часов, и подошла к окну. По залитой солнцем Блумсбери-лейнс тек нескончаемый людской поток. Бизнесмены в ладно скроенных костюмах, туристы в пестрых рубашках, а в стороне стояла одинокая фигура, глядя на Гиллиан.
Это был высокий мужчина в черном пиджаке, слишком плотном для жаркого дня. Под воротничком накрахмаленной белой сорочки виднелся темный галстук, большие солнцезащитные очки полностью скрывали верхнюю половину лица. Несмотря на это у Гиллиан не было никаких сомнений, что незнакомец смотрит на нее, наблюдает за ней. Его голова была запрокинута назад, лицо обращено на окно четвертого этажа, у которого стояла она, а рот сжат в твердую прямую линию. И Гиллиан захлестнуло знакомое чувство того, что за ней наблюдают, за ней следят. Не поворачивая голову, мужчина в черном костюме сунул руку во внутренний карман пиджака и достал телефон. Он поднес телефон к уху и начал говорить, краткие четкие слова, тонущие в городском гомоне. Мужчина кивнул один раз.
– Гилл!
Голос Сары не был громким, но он буквально толкнул Гиллиан вперед, разбивая вдребезги то пространство, в котором она оказалась. Увидев в руках у Сары новые коробки с файлами, она собрала все силы, чтобы скрыть свое отчаяние.
– Мм… да. Да. Уже иду, извините, – запинаясь, пробормотала Гиллиан.
Если начальница и обратила внимание на то, как она заведена, то не показала и виду, бесцеремонно всучив ей в руки еще три коробки. Обернувшись, Гиллиан выглянула в окно на улицу внизу. Никого. Человек в черном исчез.

* * *

Похоже, все это гораздо серьезнее, чем полагала вначале Гиллиан. Она опять смотрела на свою быстро разрастающуюся беспорядочную подборку записей и ссылок, с дикими глазами и мечущимися мыслями. Гиллиан проспала всего несколько часов, но свободное от работы время было на вес золота, и терять его на сон было нельзя. Теперь ее со всех сторон окружали коробки с документами, нагроможденные по углам комнаты, а пол ковром устилали разбросанные бумаги. В какой-то момент она снова обрезалась, и закрепленные на доске документы были покрыты тут и там яркими красными точками.
Потогонное производство было только верхушкой айсберга. Тобиас Фелл везде вел свой бизнес одинаково. Женщина, выступившая с тревогой насчет безопасности труда на складах Говарда Фейрли, одного из партнеров Фелла, погибла при пожаре, вызванном неисправной электропроводкой. Сотрудник связанной с Феллом маркетинговой компании, публично высказавший тревогу в связи с ингредиентами в продуктах, предназначенных для детского питания, вскоре после этого скончался от проблем с сердцем, которые прежде у него не замечались. Кровавые алмазы, вопиющие нарушения экологических норм, неэтичная практика страхования – всякий раз, когда кто-нибудь выступал с возражением или собирался поднять тревогу, он умирал или исчезал.
Внезапный грохот телефона, вибрирующего на деревянном столе, выдернул Гиллиан из размышлений, едва не спровоцировав у нее сердечный приступ. Она сделала пару глубоких вдохов и выдохов, пытаясь унять бешено стучащий пульс. Гиллиан взглянула на экран, ожидая увидеть профессионально отретушированную фотографию кого-нибудь из своего начальства в «Акман Блейн», однако экран оставался серым. Звонивший обозначился как «мистер Клоуз», хотя она не помнила, чтобы такой числился в списке ее контактов. Гиллиан ткнула в зеленую кнопку, испачкав ее красным от недавнего пореза.
– А-алло? – Ее голос дрогнул.
В трубке не было никаких звуков. Ни дыхания. Ни фонового шума. Только тишина.
Затем:
– Вы знаете?
Голос говорил медленно, бесстрастно, с совершенно не к месту привнесенными интонациями, что сразу же насторожило Гиллиан, как будто голос был порожден программой синтезирования речи. Однако в нем не было ничего искусственного.
– Кто это?
– Вопросы задаю я. – Тон не был сердитым или резким, однако в нем присутствовала некая определенность, отмахнуться от которой было невозможно. – Вы знаете?
– Я не… О чем вы говорите?
– Для того чтобы я продолжал, вы должны знать. Вы знаете?
В голове Гиллиан непрошено возник образ мужчины, наблюдавшего за ней с улицы.
– Я… нет. Я не знаю.
Пауза.
– Хорошо. Вы не знаете, и я не стану продолжать. Спасибо.
Разговор закончился. Гиллиан сидела, стараясь заставить себя положить телефон, однако рука у нее продолжала трястись. Даже после того как разговор закончился, ей по-прежнему казалось, что кто-то слушает.
Она отключила телефон. Ощущение не проходило.
Гиллиан выдернула из розетки компьютер, вынула из него аккумулятор и накрыла его одеялом. Ощущение не проходило.
Она разобрала датчик пожарной сигнализации, выкрутила все лампочки, накрыла чем-нибудь или вывела из строя все технические устройства в квартире. Гиллиан говорила себе, что это полный бред, но лишь проделав все это, она почувствовала себя в относительной безопасности и смогла заснуть.

* * *

Гиллиан нашла в грязном переулке в Баркинге то, что искала. Кнопка звонка у входной двери была такой залапанной, что она испытала странное удовлетворение от того, что из-за мелких порезов, покрывавших ее руки, была вынуждена надеть перчатки. Позвонив в квартиру номер шесть, Гиллиан стала ждать. От тухлого зловония маленькой горы пакетов с мусором, наваленных у соседнего подъезда, у нее сперло в горле. Быть может, следовало сначала сходить сюда и лишь затем сказать на работе, что она заболела? Право, тогда это получилось бы гораздо убедительнее.
– Кто там? – вырвался из маленького динамика жесткий голос, в котором ясно слышались раздражение и страх.
– Мистер Кемпнер? Я Гиллиан Барнс, мы с вами уже разговаривали.
– Докажите это, – сказал голос, едва скрывающий свою враждебность.
– Э… извините? – Гиллиан была в недоумении. – Доказать, кто я такая, или доказать, что мы с вами разговаривали?
Динамик молчал, словно размышляя, затем без дальнейших комментариев резкое электронное гудение возвестило о том, что замок открылся. Осторожно толкнув дверь, Гиллиан шагнула внутрь.
За дверью в подъезд запах был другого рода, но не менее отвратительный. Гиллиан направилась к лестнице, и ее шаги по грязному линолеуму отозвались гулким эхом. По пути она прошла мимо двух лифтов, но, уже наученная горьким опытом общения с лифтом в Баньян-Корте, решила не полагаться на них.
Запрятанный в лабиринте пришедших в упадок городских кварталов на окраине Баркинга, Пастон-Тауэрс был не тем местом, где можно было ожидать найти главного редактора известного медиа-бренда. В то же время Гиллиан предположила, что если бы ей предъявили иск на такие деньги, какие собиралась стребовать с Аллана Кемпнера «Акман Блейн» в качестве возмещения ущерба, она, вероятно, также перебралась бы в более бюджетное жилье. На третьем этаже царила полная тишина, если не считать двух мух на лестничной площадке, поочередно садящихся на полустертое пятно на стене.
Стальная табличка с цифрой «6» на квартире Кемпнера все еще сияла, словно ее прикрепили совсем недавно, и разительно контрастировала с поцарапанной фанерной обивкой самой двери. Гиллиан собралась было постучать, но дверь, опередив ее, открылась на цепочке.
– Посмотрите в камеру. – Донесшийся изнутри голос был таким же раздраженным и неуверенным, каким казался из динамика.
– Что?
– В камеру! – потребовал голос, и Гиллиан, повернув голову, успела услышать щелчок маленького объектива, закрепленного над дверным косяком.
Дверь открылась полностью.
– Отлично. Теперь я смогу доказать, что вы здесь были, так что никаких штучек!
– На самом деле я не…
– Я записал все на пленку.
– Послушайте. – Гиллиан постаралась не повысить голос. – Я просто хочу поговорить. О Тобиасе Фелле.
Еще одна пауза.
– Тогда проходите. – Снова пауза, после чего голос повторил: – И никаких штучек!
Внутри квартира номер шесть представляла собой странную смесь. Очевидно, Кемпнер забрал с собой много роскошной мебели и навороченной техники оттуда, где жил прежде, но все это лишь подчеркивало, каким убогим было все остальное. Необычайно дорогое на вид офисное кресло стояло рядом с древним диваном, изъеденным молью, оба были развернуты к огромному телевизору с плоским экраном, занимающему господствующее положение на стене, которая выглядела недостаточно прочной, для того чтобы выдержать его крепление. Несомненно, хозяин квартиры прилагал усилия, чтобы поддерживать чистоту, но сразу же бросалось в глаза, какие углы и закутки одержали над ним верх, поэтому создавалось впечатление, будто грязь просто затаилась и ждет, когда он полностью признает свое поражение.
– Садитесь, – сказал Кемпнер, и Гиллиан повиновалась, тщетно попытавшись найти на диване удобное место.
Аллан Кемпнер угрюмо прошел в кухонный уголок и налил себе большой стакан янтарной жидкости из отколотого хрустального графина, после чего вернулся в кресло. Гиллиан он не угостил.
– Итак, что вы хотите? – проворчал он. – Запугать? Получить отступные? Что им нужно? Только не говорите мне, что это визит вежливости.
– Я работаю в «Акман Блейн», – сказала Гиллиан, постаравшись изо всех сил, чтобы это прозвучало похоже.
– Да, вы говорили. – Нахмурившись, Кемпнер отпил солидный глоток. – Но я не нашел вас на официальном сайте фирмы. И туфли на вас дешевые. Так кто же вы такая?
– Я… то есть… я выполняю работу  для фирмы, – начала оправдываться Гиллиан.
– Ну да. Адрес электронной почты выглядел вполне официально. Но вопрос вот в чем: вы одна из них?  Вы здесь, чтобы выполнить для них грязную работу? Или до вас еще не добрались?
Он окинул ее пытливым взглядом, и Гиллиан вдруг заметила у него под рубашкой какую-то выпуклость, которая могла быть спрятанным за поясом ножом.
– Я… право, я не знаю.
– Да, я так и думал. – Кемпнер провел пальцем по краю стакана. – Послушайте, я не должен был вас впускать. У меня нет никакого интереса разговаривать с «Акман Блейн» вне судебного разбирательства, но вы сказали, что тут нечто большее. Итак, что вы хотите?
Гиллиан прикусила губу. Она надеялась найти человека спокойного, здравомыслящего, взвешенного, который понимал, на что способны Тобиас Фелл и «Акман Блейн», и, возможно, выслушал бы ее и обсудил с ней ее теории. Она искала союзника. Но глядя на то, как лихорадочно мечется по комнате взгляд Аллана Кемпнера, Гиллиан отчетливо поняла, что это не тот, кто ей нужен.
– Мне кажется, я кое на что наткнулась. Насчет Тобиаса Фелла. И «Акман Блейн» и… Расскажите, что случилось. Почему вы подняли тревогу.
– И какой от этого будет прок? Поскольку у вас нет приличной обуви, вы стоите в самом низу лестницы, и вы собираетесь бросить мне спасательный круг? Не-е, я так не думаю. В любом случае, я видел, сколько документов вы собрали. Вы знаете об этом больше, чем я, а я этим занимался.
Гиллиан помолчала, размышляя, затем решила надавить.
– Я полагаю, это еще не все. Я видела документы, однако в них нет смысла. И мое имя в них повсюду, там, где его никак не может быть. Мы с вами карлики по сравнению со всем этим, и я просто… я просто хочу понять, что происходит. По крайней мере, это-то я заслужила!
Кемпнер вздохнул.
– Чудесно, я вас понял, – сказал он наконец. – Забавно. Я искренне надеялся, что вы сможете помочь. Может быть, вы нашли что-то в документах или… не знаю. Но нет, объявился такой человек как вы. Я так понимаю, это означает, что для меня все кончено, да? Уж если я привлек ваше  внимание, я стал серьезной помехой.
На это у Гиллиан не было ответа.
– Ладно, вы хотите услышать? Чудесно. Тобиас владел с потрохами моей сетью. По большей части это не имело значения, телевизионные новости – они и в Африке телевизионные новости, только нужно было знать его политику и соответствующим образом подправлять сюжеты. Иногда, в основном перед выборами, к нам заявлялся какой-нибудь дружок Фелла с более конкретным «редакционным наставлением», но такое случалось крайне редко.
Остановившись, Кемпнер отпил глоток. Снова заговорив, он чуть ли не улыбнулся, и на какое-то мгновение Гиллиан увидела тень уверенного оратора, вещающего перед сборищем журналистов, ловящих каждое его слово.
– Но главные проблемы начались, когда одна из компаний Фелла облажалась. Попалась с поличным. И вот мы воспользовались так называемым «кризисным наставлением» . Это папка с подробно прописанными инструкциями относительно того, что нам делать, причем не просто искажая проблему и тем более не замалчивая ее.
Кемпнер остановился, несомненно, решая, продолжать ли ему дальше. Горько усмехнувшись, словно признавая поражение, он заговорил снова:
– Там были списки тех, кто был причастен к разоблачениям или возглавлял кампании критики, и мы должны были задействовать все свои ресурсы, чтобы накопать на них грязь. Публиковать материалы, выпускать сюжеты, порочащие их. Всеми силами травить их и их близких. И я этим занимался. Даже находил какое-то болезненное удовлетворение в том, как хорошо у нас получалось. Видели бы вы, как мы раскрутили то дело со страховками «Юнайтед континентал»! У нас получилось лучше всех.
Он осушил стакан.
– Затем разразился скандал с доксатрином, и мы также получили соответствующее «кризисное наставление» и… Моя мать принимала доксатрин, как и тысячи других людей. Врачи говорили, возможно, именно это и свело ее в могилу. И вот эта долбаная книжонка учит меня, как замять эту историю. В общем, я не выдержал. Слил «наставление». Отсканировал его и разослал всем, кто занимался этой темой. Но я был вне себя от горя и потому действовал неряшливо. Оставил за собой след, более чем достаточный, чтобы вы, гребаные стервятники, завопили о нарушении соглашения о конфиденциальности и разрушили мою жизнь. Вот и все. Но я ни о чем не жалею, если бы надо было выбирать опять, я поступил бы так же.
Кемпнер умолк. Казалось, он как-то съежился, стал меньше, словно этот рассказ был неотъемлемой его частью и вот теперь он ее лишился. Гиллиан гадала, должна ли она испытывать отвращение к этому человеку, кто так долго покрывал зло? Или жалеть его? Она начала смутно догадываться о своей сопричастности, поскольку она тоже работает в «Акман Блейн». На самом деле, чем она сама отличается от Кемпнера?
Все казалось каким-то приглушенным, и у Гиллиан мелькнула мысль, куда подевался шум улицы. Что-то его заглушает?
– Мистер Кемпнер. – Она постаралась тщательно подобрать слова. – По-моему, вам угрожает опасность.
– Ни хрена себе. – Его взгляд оставался спокойным. Равнодушным.
– Я считаю, что «Акман Блейн» может быть причастна к убийству тех, кто критиковал Тобиаса Фелла. И вы можете стать следующим.
Кемпнер рассмеялся.
– Да, – сказал он с непроницаемым лицом. – А если это правда, черт возьми, как ты думаешь, что сделают с тобой? – Смех его был злобным, с издевкой. – Им уже известно, что ты знаешь, – сказал он. – И ты знаешь, что им это уже известно.
Когда Гиллиан выскакивала из его убогой квартиры, Кемпнер еще смеялся.

* * *

С бешено мечущимися мыслями в голове Гиллиан села в метро, лихорадочно перебирая фотографии в телефоне. Прошло меньше получаса с тех пор, как Кемпнер бесцеремонно выставил ее смехом из своей квартиры, и за это время она успела сделать почти два десятка снимков мужчины, следившего за ней. По крайней мере, предприняла столько попыток это сделать. Что-то все время мешало получить четкую картинку: то неизвестного заслонила появившаяся не вовремя машина, то его лицо скрыл рекламный плакат, то солнечный блик превратил его в неясный силуэт в темных очках. Гиллиан заметила его, как только вышла из дома, и с тех пор он спокойно шел за ней следом. Лицо его было непроницаемым, черный костюм резко контрастировал с летними нарядами прохожих вокруг.
Гиллиан заскочила в поезд за мгновение до того, как двери закрылись. Ей отчаянно хотелось надеяться на то, что преследователь не успел присоединиться к ней. Это был тот самый человек, которого ее телефон окрестил «мистером Клоузом». Это должно было быть так! Она постаралась убедить себя в том, что это просто сексуальный маньяк, как будто при любых других обстоятельствах это бы ее успокоило.
Если это не так, то она стала новой целью того, кто работал на «Акман Блейн», скрывая страшные тайны Тобиаса Фелла, заставляя умолкнуть всех, кто им угрожал. Обращаться в полицию нельзя. Если эти люди действуют так открыто, нет никаких сомнений в том, что полиция куплена. В конце концов, им удалось подправить список контактов в ее телефоне, так что как знать…
Гиллиан застыла. Телефон.  Она забыла его выключить. Ее служебный телефон. Эти люди могли прослушивать через микрофон ее разговор с Кемпнером, следить через камеру за тем, как она делает пометки. И компьютер тоже. Если высокие технологии – это ворота, посредством которых к ней можно подобраться, у этих людей уже есть все, что нужно для нанесения удара.
Медленно и аккуратно положив свой телефон на пол вагона, Гиллиан поставила ногу на экран и постепенно увеличивала давление до тех пор, пока не послышался треск. На какое-то мгновение раздался звонок, и на экране появилось лицо Тимоти. Затем Гиллиан надавила сильнее, и его тошнотворная улыбка разлетелась вдребезги под каблуком ее туфли. Если эти люди хотят ее заткнуть, она не будет упрощать им задачу.

* * *

Гиллиан как можно осторожнее прокралась в Баньян-Корт, следя за тем, чтобы отворачиваться от камер видеонаблюдения. Ей нужно только зайти к себе, собрать кое-какие вещи и выйти, податься в бега до того, как ее враги успеют что-либо предпринять. Но, может быть, уже слишком поздно? По крайней мере, ей нужен заграничный паспорт. Если только они не смогут проследить за его получением. Возможно, они уже побывали у нее в квартире и понаставили «жучков» на всех ее вещах. И все-таки надо было рискнуть.
Тобиасу Феллу принадлежит все это здание, ему принадлежит квартира, в которой она живет, что превращало ее во вражескую территорию. Как можно быть уверенной в том, что в действительности происходит за дверями этого здания? Гиллиан болезненно сознавала, что живет в запущенной, забытой половине здания. В таком месте, где можно что-нибудь спрятать и никто этого не заметит. Или сделать так, чтобы кто-нибудь исчез. И насколько хорошо она знает своих соседей? Есть Эдит, одинокая пожилая женщина, живущая этажом выше; в прошлом она несколько раз пыталась заговорить с Гиллиан, и, похоже, делала это искренне. Но это было несколько месяцев назад, и с тех пор они больше ни разу не пересекались. Кто знает, что произойдет в следующий раз? Что с ней могли сделать?
Нет, Гиллиан должна считать все здание враждебной территорией. И офис тоже. В конце концов, ее квартира принадлежит фирме. Ее квартира принадлежит фирме.  Но куда еще она может сейчас податься?
Обходя вокруг Баньян-Корта, Гиллиан старалась ступать тихо и не привлекать к себе внимания. Она лихорадочно озиралась по сторонам, и вдруг ее взгляд остановился на том, что она видела с самого первого дня, как переехала сюда, но на самом деле никогда толком не замечала. Закладочная плита, новенькая, сверкающая, на старой кирпичной стене.

Этот камень 16 августа 2004 года заложил ТОБИАС ФЕЛЛ

16 августа. День, когда началось возведение Баньян-Корта. Почти ровно десять лет назад. Это не могло быть случайным совпадением. Случайных совпадений не бывает.

* * *

Кто-то стоял перед дверью ее квартиры. Молодой парень, жилистый, в линялой, не по размеру большой футболке. Он прижимал к стене что-то длинное и тонкое. Рулетку? Что он измеряет? Черкнув что-то в маленькую серую записную книжку, парень, наморщив лоб, растянул рулетку над дверным косяком и сделал еще одну запись. Выпрямившись, он помял шею и только тут заметил Гиллиан.
Та застыла, не зная, то ли ей бежать, то ли приблизиться к безобидной на вид фигуре. Слишком поздно. Незнакомец уже направлялся к ней, засовывая скрученную рулетку в карман мешковатых спортивных брюк. На его круглом молодом лице появилась застенчивая улыбка.
– Простите…
Гиллиан ничего не ответила. Она застыла, ожидая, что будет дальше.
– Вы… живете здесь? – Его голос был серьезным, без какой-либо агрессивности.
Мгновение мучительной тишины, затем Гиллиан молча кивнула.
– Значит, это ваше?
Парень протянул лист толстой бумаги. Логотип «Акман Блейн» оставался на нем одним из немногих полностью различимых мест, все остальное спряталось под слоями соперничающих между собой разноцветных маркеров, криво обведенных фраз и пометок, сделанных каракулями, в которых Гиллиан с трудом узнала свой почерк. Она почувствовала, что залилась краской.
– Где… – Слова дались ей с большим трудом. – Где вы это взяли?
Парень махнул на дверь, и Гиллиан только тут заметила торчащие из-под нее белые клочки, листы бумаги, частично просунувшиеся в щель внизу, словно пытаясь сбежать. У нее похолодело в груди.
– Я должна идти, – пробормотала она, протискиваясь мимо парня и чуть ли не бегом устремляясь к своей квартире.
– Это не настоящее! – крикнул ей вдогонку парень. – Это все ненастоящее!
Но Гиллиан уже захлопнула за собой дверь и заперла ее на ключ.

* * *

В квартире царил разгром. Разбросанные бумаги устилали пол таким толстым слоем, что ноги проваливались в него по щиколотку. Коробки для документов, пустые, полные и переполненные, выстроились вдоль стен комнаты и заняли все свободное пространство, образуя узкие проходы, лабиринт из ксерокопий, раскрашенных маркерами и чернилами. Как она могла так все запустить? Неужели это правда? За всей этой старательной выпиской примечаний, за всем этим одержимым составлением перекрестных ссылок Гиллиан не могла точно сказать, какой сегодня день. Или сколько коробок с документами она забрала домой для своего расследования. Многие коробки оставались неоткрытыми, громоздясь высокими стопками, заточая ее в ловушку обширного банка входящей документации, бывшего когда-то квартирой номер 80 в Баньян-Корте. Слова парня заставили Гиллиан снова взглянуть на документы. Они ненастоящие? Она провела рукой по огромной куче газетных вырезок, доходящей ей чуть ли не до головы. Они показались ей настоящими. Разве не так?
Оставалось только одно место, один уголок, где, как была уверена Гиллиан, по-прежнему чистота и порядок, где она сможет собраться с мыслями. Ее письменный стол, за которым она постепенно выкладывала правду, выделяла красным маркером и аккуратно прикалывала ее на стену. Стол полностью скрылся за горой бумаг высотой чуть ли не до потолка.
– Добрый вечер, мисс Барнс. Садитесь, пожалуйста.
Спутать этот голос с каким-то другим было невозможно: странные ровные интонации и четкие ударения были полным аналогом голоса, который Гиллиан слышала по телефону. Но это не то чтобы был акцент. Все слова состояли из звуков, отчетливо произнесенных, но перепутанных и переставленных между собой. Как будто кто-то нарезал тысячу часов речи дикторов Би-би-си и неуклюже слепил всё в голос мистера Клоуза.
– Нет, – сказала Гиллиан, стараясь быть храброй.
За ящиками была видна нога, одинокий начищенный до блеска ботинок. Если развернуться и броситься бежать, успеет ли она выбраться из квартиры? Собравшись с духом, она обернулась к незваному гостю.
Вблизи он внешне полностью соответствовал своему голосу. И не то чтобы он выглядел пугающим или страшным – он просто был неправильным. Волосы были идеально уложены в аккуратную утилитарную прическу, но стрижка не соответствовала форме головы. Кожа была розовой, но без каких-либо обязательных родинок и пигментных пятен. Вместо этого она была однотонно розовой, словно ее раскрасили цветным мелком. Костюм был прекрасно скроен, но у него был такой вид, будто он был надет наизнанку. Шторы были задернуты, в комнате царил сырой полумрак, но незнакомец по-прежнему был в темных очках и перчатках.
– Вам следует сесть, – повторил он, и Гиллиан оказалась сидящей на неудобном деревянном табурете. Она была уверена в том, что табурет стоял на кухне.
– Что вы хотите? – спросила Гиллиан. Ее трясло так сильно, что было слышно, как стучат ножки табурета.
– Вы знаете?
– Я не понимаю…
– Понимать не требуется. Вы знаете?
Последовало молчание.
– Да, – наконец тихо промолвила Гиллиан, – я знаю.
Мистер Клоуз медленно сунул руку за пазуху и что-то стиснул. Гиллиан внутренне напряглась, но когда его рука появилась снова, в ней была обшарпанная стальная фляжка. Мистер Клоуз неторопливо отвинтил крышку, поднес фляжку к губам и отпил большой глоток. Капля темной, почти черной жидкости стекла по его подбородку и скрылась под пиджаком. Она была очень похожа на чернила.
– Что вы знаете? – наконец спросил мистер Клоуз, завинтив фляжку и убрав ее во внутренний карман.
– Я знаю. – Гиллиан помолчала, затем слова полились неудержимым потоком. – Я знаю всё. Про критиков, про убийства, про Тобиаса Фелла – всё. Это все здесь.
– У вас есть доказательства? – Он попытался улыбнуться, обнажив неровные зубы, выпачканные черным.
– Вам известно, что никаких доказательств нет.
– Да, я знаю, что я знаю, что я знаю, что я знаю. – Его голос постепенно зациклился в гипнотический ритм.
– Что вы собой представляете? – Казалось, ее голос донесся откуда-то издалека.
– Я то, что вы ожидали. Тот, кто придет, чтобы заставить вас замолчать. Вы знаете, что я должен был прийти, и вот я пришел.
– А тот парень в коридоре – он сказал, что вы ненастоящий. Он с вами заодно?
– Будет заодно. Он пока что еще не верит в то, что знает.
У Гиллиан дрожали руки. Она ничего не могла поделать с собой.
– Что вы собираетесь сделать?
– То, что нужно.
– Будет больно?
– Да.
У Гиллиан пересохло во рту, сердце колотилось так громко, что следующих слов она не расслышала. Мистер Клоуз снова потянулся к внутреннему карману, и Гиллиан поняла, что на этот раз он достанет не фляжку. Повинуясь внезапному отчаянному порыву, она набросилась на него, лихорадочно размахивая руками. Неожиданный удар пришелся существу в человеческом обличье в висок, сбив на пол солнцезащитные очки. Мистер Клоуз издал утробный крик, отталкивая Гиллиан от себя. Та заглянула ему в глаза и…

* * *

Гиллиан снова сидела на деревянном табурете. Сколько сейчас времени? Она все еще здесь? Она – это по-прежнему она? Мистер Клоуз был опять в темных очках.
– Я сожалею, что вы видели это.
Видела что? Почему глаза у нее стали такими сухими? Кожа у нее заледенела, словно она очень долго падала. Мелькнуло крохотное воспоминание о смысле, об озарении, обо всем, аккуратно сложенном вместе в идеально составленный план. И тотчас же исчезло.
Мистер Клоуз положил на стол конверт.
– Вот что вам нужно, – сказал он и ушел.
В какой-то момент в предшествующие дни часы у Гиллиан на стене остановились, поэтому она понятия не имела, сколько сидела так. Она попыталась считать вдохи и выдохи, раз-два, вдох-выдох, однако мысли ее никак не останавливались, и она постоянно сбивалась.
В конце концов, превозмогая мучительную боль, Гиллиан встала. Шатаясь, она добрела до входной двери и проверила ее. Заперто. Затем она проверила все углы, все ящики и полки, везде, где только мог спрятаться таинственный человек в черном. Однако не было никаких свидетельств того, что он вообще был здесь.
Удостоверившись, наконец, в том, что она действительно одна, Гиллиан уговорила свои ноги вернуть ее к письменному столу и осторожно взяла конверт. Он был подписан «Последний элемент» тем же самым корявым почерком, которым были написаны заметки на стене. Внутри лежали кнопка и газетная вырезка.
Это была заметка о смерти Аллана Кемпнера. Он назывался талантливым журналистом, преданным своему делу, чью карьеру уничтожили обвинения в разглашении конфиденциальной информации. Кемпнер был обнаружен в своей квартире. Он был убит, причем смерть его не была быстрой. Убийца разбил стакан для виски и вонзил осколок Кемпнеру в горло. В заметке сообщалось, что у полиции уже есть подозреваемый, и хотя ее фамилия не называлась, Гиллиан знала, кого арестуют по обвинению в этом убийстве.
На вырезке имелась дата: 16 августа. Завтра. Это не имело значения. Для Аллана Кемпнера было уже слишком поздно. Взяв вырезку и кнопку, Гиллиан закрепила ее в середине своей пробковой доски, и окровавленный отпечаток большого пальца от последнего пореза обозначил ее как краеугольный камень спиральной паутины сотворенной ею почти правды.
Мистер Клоуз был прав. Это действительно последний элемент. И к остальным его присоединили не даты, не имена, не лица. Это сделала кровь. Алые пятна отмечали слова, буквы, даты. Устроившись на своем законном месте, послание было точным и четким. Это была не попытка что-то скрыть, не заговор и не угроза. Это было приглашение. Тобиас Фелл приглашал Гиллиан на ужин. Он приглашал на ужин всех. Когда Гиллиан вытерла слезы, от соли у нее защипали порезы на пальцах, но все было в порядке. Она наконец начала понимать.

Шестая. Бессонница

Алвита Джексон. 
Баньян-Корт, 112 

НЕТ СИГНАЛА
Голубые буквы ярко горели на экране телевизора – единственный свет в кромешной темноте комнаты. Алвита смотрела на них до тех пор, пока они не выжглись на сетчатке ее глаз, задержавшись в виде сияющих шрамов на внутренней поверхности век. Она помнила время, когда эфир еще бывал мертвым, когда экран заполнял нескончаемый шум статического электричества – обнадеживающее шипение пустоты, на которую ты смотрел. Теперь не было абсолютно никакого звука, никакого движения, никакого сигнала. Где-то глубоко у нее внутри было желание протянуть руку, схватить пульт дистанционного управления, переключить канал, найти хоть что-нибудь, чтобы заполнить тишину. Однако рука была тяжелой, придавленной усталостью, и Алвита просто сидела, уставившись в никуда.
Томми спал, она проверяла его сорок минут назад. Ей тоже нужно спать. Через пять часов у нее смена. Закрыв глаза, Алвита погрузилась в тонкие подушки дивана, усилием воли заставляя себя лишиться сознания, обрести тот сон, который можно было найти. Но она видела лишь выжженные светом буквы: «НЕТ СИГНАЛА». Алвита лежала с закрытыми глазами почти двадцать минут, пока буквы наконец не погасли, однако сон все равно не приходил. Она слышала шум машин, проезжающих далеко внизу по ночным улицам Тауэр-Хамлетс. Чувствовала первое дуновение гнили от недоеденных продуктов, лежащих в холодильнике. Чувствовала деревянный каркас кресла, впившийся ей в спину. Это было уже слишком. Ну как тут можно заснуть? И не то чтобы кровать была лучше. Постельное белье начинало вонять после одной ночи, а после стирки вонь лишь менялась на удушливый запах стирального порошка. Матрас был жесткий и колючий, а шум ночных улиц в спальне становился еще хуже.
Вздохнув, Алвита открыла глаза и уговорила свою руку нащупать пульт. Когда она в последний раз нормально спала ночью? Она уже не помнила. Трудно было просто следить за днями недели, заботиться о том, чтобы собрать Томми и отправить его в школу в те дни, когда он должен был там быть. Алвита сбилась со счета, как давно бессонница опутала своими тонкими как спицы пальцами ее мозг. Все началось по крайней мере за месяц до начала летних каникул. А когда это было? Точно. В годовщину смерти Пита. Да, все сходится.
Алвита нашла канал, по которому прокручивали заново старый комедийный сериал, и села, уставившись на экран, стараясь позволить записанному на пленку смеху помочь ей расслабиться, как будто она смеялась вместе со всеми. У нее почти получилось. Неужели она зашла так далеко, что уже забыла, что такое полностью расслабиться? Так или иначе, ей нужно заснуть, иначе по ее вине на работе точно случится какая-нибудь авария.
Бесцеремонно уронив пульт дистанционного управления на колени, Алвита протянула руку и достала из сумки маленькую картонную коробочку. Вытряхнув круглую белую таблетку, она проглотила ее, не запивая водой. Краем уха она слышала, что доксатрин запретили после какого-то скандала, но подробно этим не интересовалась. Гарри, работающий на складе, по-прежнему мог доставать препарат, который, как выяснила Алвита, один только и мог бороться с бессонницей. Ей хотелось только, чтобы он подействовал сразу же. Она взглянула на экран. У героев сериала были какие-то проблемы. Все смеялись.
Алвита подумала было чего-нибудь выпить. Она где-то читала, что если таблетки не запивать, они застревают в пищеводе и прожигают дыру в легкое. Где она это слышала? Это не имело значения, она все равно не встанет. Алвита так панически боялась разгуляться, нарушить действие лекарства и лишиться тех крох сна, которые ей, может быть, удастся урвать у бессонницы, что не собиралась двигаться до следующего утра. Вместо этого она принялась лениво переключать каналы.
В столь позднее время многие каналы уже прекратили вещание и передавали статичную картинку или то же самое сообщение «НЕТ СИГНАЛА». Неужели у нее наконец начинают смыкаться веки или она в таком отчаянии, что это ей лишь кажется? Алвита выпустила пульт из руки. Она подняла взгляд. 70-й канал. Это еще что такое? Канал назывался «Полуночники», и сейчас по нему шло «Поздно ночью с Энгусом Мерридью».
Это было ночное ток-шоу в американском духе со столом из темного дерева и уютным креслом на подиуме. На заднем плане были бутафорские окна с нарисованной за ними панорамой ночного города. За столом сидел мужчина средних лет с безукоризненными черными волосами и застывшей улыбкой, вне всякого сомнения, Энгус Мерридью собственной персоной. Он был в белом костюме поверх светло-бежевой рубашки с черным галстуком, заколотым булавкой с жемчужиной. Было в его внешности нечто такое, от чего Алвите стало неуютно, но она списала это на тошноту, которая иногда бывала у нее от доксатрина. В кресле напротив ведущего сидел мужчина в годах, которого Алвита сразу же узнала по какому-то кино, и что-то оживленно рассказывал. Слова нахлынули на нее, бессмысленные, монотонные.
– …конечно в тот момент с этим ничего нельзя было поделать поскольку я еще не купил топор и не научился им пользоваться и я оставался по большей части на берегу но недолго поскольку я не мог выносить их чавканье я хочу сказать я понимаю что все должны есть но когда ты вытягиваешься горизонтально и стараешься забыться нет ничего более раздражающего чем звуки жевания и хруст косточек поэтому мне пришлось искать умиротворения в другом месте не того умиротворения на которое я мог рассчитывать в окружении таких лиц я выбрал кого-то кто смотрел на меня странно когда никто этого не ожидал я взял нож который когда-то окрестил Лолой под отвратительной луной и вырезал для себя что-то новое чтобы обдирать шкурку как можно обдирать шкурку с апельсина или винограда или ноги или языка или гроба чтобы спать хотя никогда прежде я такого не ожидал поскольку я всегда не мог спать и оглядываясь назад сейчас я не думаю что я когда-либо спал просто ждал когда сон погрузит меня в сон погрузит меня в сон погрузит меня в сон погрузит меня в сон…
Алвита даже не заметила, когда сознание покинуло ее.

* * *

Алвита проснулась от крика Томми. Этот звук разнесся по всему ее телу, наэлектризовал все нервные окончания, даже несмотря на то, что она была привычна к подобному крику. Крику ребенка, который упал, но не травмирован настолько серьезно, чтобы его нужно было везти в больницу. Поднявшись с кресла, Алвита заморгала в свете дня, проникающем сквозь тонкие занавески, и поспешила в комнату Томми.
Ну конечно, мальчик бегал из кухни в свою комнату и обратно, споткнулся и упал на руку. Кожа на локте покраснела в том месте, где он проехался по ковролину, но ни крови, ни переломов не было. Ласково улыбнувшись, Алвита поцеловала ссадину, чтобы она быстрее заживала, и это остановило слезы, по крайней мере на какое-то время. Насыпав в тарелку овсяные хлопья, Алвита залила их остатками молока. Тут ее взгляд упал на часы на стене в кухне. Блин! Если она не выйдет прямо сейчас, то практически наверняка опоздает на работу. Но если сейчас уже почти восемь, какого черта не…
Донесшийся из гостиной негромкий писк возвестил о поступлении текстового сообщения. Оно было от Элли, женщины, сидевшей с ее сыном, которая, с тех пор как школа закрылась на лето, выгрызала существенный кусок в ее бюджете. У Элли случились «семейные обстоятельства», о которых она, судя по всему, узнала только через полчаса после того, как должна была прийти сюда, и она «очень извинялась». Алвита прикусила губу, сдерживая свой собственный крик, и повернулась к улыбающемуся уже Томми, лихорадочно соображая, как быть.
От принятия решения ее избавил стук в дверь. Поднявшись на ноги, Алвита постояла, собираясь с духом, натянула на лицо улыбку и вышла в прихожую.
– Можно Томми пойдет поиграть с нами?
На пороге стояли две девочки, дети обеспеченных родителей, живущих в другой половине здания. Они держались за руки и просительно улыбались Алвите, которая, хоть убей, никак не могла запомнить, как их зовут. На самом деле девочки ей не очень-то нравились, она боялась, что они издеваются над ее сыном, однако в настоящий момент у нее не было выбора. Алвита оглянулась на Томми, сияющего от мысли, что его тоже включили в игру.
– Посмотрим, – сказала Алвита. – Ваши родители будут с вами?
Та девочка, что постарше (Аня? Аннетта?), оглянулась на свою улыбающуюся голубоглазую подругу, и та выразительно кивнула.
– Да, будут, – радостно подтвердила возможно-Аннетта.
У Алвиты екнуло в груди при мысли о том, что ей придется оставить Томми с этими девчонками на всю четырехчасовую смену, но в данный момент это казалось единственным выходом. Все в порядке; саму ее в таком возрасте оставляли играть с другими детьми. Все будет хорошо. Повернувшись к сыну, Алвита кивнула, постаравшись улыбнуться как можно убедительнее.
Бегом вернувшись на кухню, она наспех приготовила себе, чем перекусить в обед. Чипсы, йогурт, несколько конфет. Фрукты она не нашла. Фастфуд… но у нее не было времени на что-нибудь здоровое. Алвита сунула Томми в руку коробку с обедом, и мальчик пулей вылетел за дверь. Дождавшись, когда за ним закроется дверь, Алвита обреченно вздохнула. Ей придется обойтись без завтрака, если она хочет успеть на работу. Схватив сумку, Алвита выскочила из квартиры. Голова у нее все еще была тяжелая после бессонной ночи.

* * *

Тук-тук.
Проходя мимо квартиры Эдит, Алвита дважды постучала в дверь. Старухе было приятно, и Алвита считала, что это меньшее, что она могла для нее сделать. В конце концов, Эдит сколько раз выручала ее, присматривая за Томми, когда была еще более подвижной. Простой стук в дверь, просто чтобы показать пожилой женщине, что ее не забывают.
Когда у Алвиты бывала такая возможность, она стучала еще раз, дожидалась, когда дверь откроется, и беседовала с соседкой, а то и чаевничала вместе с ней. Но когда она была у нее последний раз? Она не могла вспомнить. Работа выматывала, а если добавить к этому Томми и бессонницу… В общем, она надеялась, что Эдит все понимает. К тому же в последнее время Эдит все дольше и дольше шла к двери.
У Алвиты в груди шевельнулся стыд, призывая ее постучать еще раз, справиться, как у старухи дела, однако она едва прочувствовала его сквозь туман усталости.

* * *

Алвита несколько часов провела у кассы, двигаясь механически. Считывая штрих-коды, упаковывая, улыбаясь. Дружеские запрограммированные слова, произнесенные убедительным тоном непрерывному потоку лиц со своими собственными заботами, горестями и слезами. Но по крайней мере вид у них был выспавшийся. День тянулся, и хотя казалось, что конца-краю ему не предвидится, под конец Алвита уже не смогла бы повторить ничего из того, что она делала, говорила и думала в промежуток времени между тем, как она надела форму, и тем, как ее сняла. Это было сплошное ритмичное движение рук, резкий свет люминесцентных ламп и представление, которое она разыгрывала: суетящаяся пародия на счастливого, отдохнувшего работника. Выйдя наконец из супермаркета, Алвита глубоко вздохнула, надеясь, что свежий воздух оживит ее, подпитает силами, но вечерний ветерок принес лишь пыль, выхлопные газы и липкую летнюю жару. Ее мысли тотчас же вернулись к Томми, и она проверила телефон. От Ханов ни одного сообщения, а номер ее телефона у них точно есть. Это означает, что с мальчиком все в порядке, правильно? Даже с этой мыслью Алвита возвращалась домой чуть ли не бегом.
Когда она добралась до Баньян-Корта, спина у нее разболелась так, что она не чувствовала в себе сил подняться по бесконечной лестнице. Однако лифт, как обычно, не работал, так что ей все равно пришлось лезть в гору пешком. У нее оставалась еще пара часов до того, как нужно будет уходить на работу в диспетчерскую, и Алвита очень хотела провести их с сыном.
Она понимала, что ей нужно пройти в дорогую часть здания и постучать в квартиру номер двадцать два, где живет девочка, которую могут звать Аня, но мысль предстать перед живущей там семьей в своем нынешнем виде, немытой, уставшей, только что с работы, вызвала у нее физическое отвращение. К тому же хотя дети, похоже, спокойно перебирались из одного крыла в другое, сама Алвита так и не смогла определить, какая дверь в узких, петляющих коридорах соединяла их. Поэтому она просто решила проверить те места, где обыкновенно играл Томми.
Она поднялась по лестнице, извивающейся вокруг решетчатой железной шахты старого лифта, негромко окликая сына по имени. Где-то на середине Алвита остановилась, почувствовав неожиданный запах: табачный дым. На какое-то мгновение у нее мелькнула нелепая мысль, будто две семилетние девочки заставляют ее Томми курить и мальчик судорожно кашляет, затянувшись подобранным из урны окурком. Разумеется, это было абсурдно, и Алвита это понимала, но все равно последовала на запах и заглянула за угол, чтобы узнать, кто так вызывающе не обращает внимания на таблички «Не курить!».
Перед дверью квартиры Эдит стоял мужчина. Его смуглое лицо было иссечено складками глубокого горя, так хорошо знакомого Алвите. Дрожащей рукой мужчина поднес сигарету ко рту, и струйку дыма затянуло в приоткрытую дверь старухи. Алвита долго смотрела на него, пытаясь вспомнить, видела ли она его прежде. Детей у Эдит нет; это она знала точно. Может быть, друг семьи? Определенно, мужчина не похож на сотрудника патронажной службы, что было бы неудивительно. Они встретились взглядами; глаза у мужчины были затравленные, и он двинулся к Алвите, поднимая руку для рукопожатия. Сообразив, в чем дело, та попыталась скрыть свою усталость. Тряхнув головой, она постаралась сосредоточиться, но ей все равно казалось, будто мыслям ее приходится протискиваться сквозь зыбучий песок.
– Я могу вам чем-либо помочь? – спросил мужчина.
Какой у него был акцент? Бразильский? Определенно, какой-то южноамериканский. Однажды, давным-давно, еще до рождения Томми, Алвита летала в отпуск в Перу, и интонации были схожими. Она собиралась подняться к Мачу-Пикчу, но не изучила вопрос надлежащим образом, и у нее не хватило сил на изнурительный подъем. Воздух там был такой разреженный…
– Здравствуйте! – снова окликнул ее мужчина, и Алвита, вздрогнув, сообразила, что ничего не ответила.
– Да, здравствуйте, – постаралась не обращать внимания на усталость Алвита. Она указала на дверь. – Эдит, вы ее… э… вы знакомы с Эдит?
– Да. – Мужчина кивнул, неуютно переступая с ноги на ногу. – Мы с ней друзья. Знакомы уже много лет.
Он лжет? Похоже было на то, что он лжет, но полной уверенности у Алвиты не было. Только не сейчас. Какой бы ни была правда, это означало, что кто-то другой присмотрит за Эдит, что явилось облегчением, к которому примешивалось чувство стыда.
– Вы не видели мальчика? Дети… мой сын… они должны были играть где-то здесь.
– С девочкой? – Кивнув, мужчина указал на коридор. – Они только что убежали туда.
– Спасибо, э…? – Алвита неопределенно махнула рукой, показывая, что не знает его имени.
– Диего. Санти.
– Спасибо, мистер Санти. – Она направилась было туда, куда указал Диего, затем обернулась. – Знаете, курить в помещении нельзя. Особенно при детях.
– Я знаю, просто у меня… – Он снова чем-то расстроился, силясь подобрать нужные слова. – Чувствительный нос. Помогает определять запахи.
Алвита не знала, что на это сказать, поэтому она ушла в ту сторону, куда указал Диего, нашла там играющего Томми и забрала его обедать.

* * *

Ночная смена была гораздо тяжелее, чем работа на кассе. Алвита работала в диспетчерской местного таксопарка, принимая заказы от пьяных, угрюмых и тех, кто, судя по голосу, уставал еще больше нее, хотя она не представляла себе, как такое возможно. Без постоянного движения бороться с усталостью было труднее. За столами сидели люди в наушниках, говорящие в микрофоны, и воздух был заполнен белым шумом, в котором было так легко затеряться. Конечно, не заснуть, не заснуть по-настоящему, но провалиться в какое-то полубессознательное состояние, постоянно угрожавшее накрыть ее с головой. Алвита не любила кофе и не выносила цепкую медикаментозную сладость энергетических напитков, поэтому в борьбе со сном ей приходилось поддерживать себя таблетками кофеина, одним ухом прислушиваясь, не зазвонит ли ее сотовый. Томми спал. Номер приколот над домашним телефоном. Если возникнут проблемы, он знает, как ей позвонить. Все будет в порядке.
Сегодня клиенты были недовольны. Несколько водителей заболели, и время ожидания увеличивалось. В этом было единственное преимущество усталости: Алвита обнаружила, что, когда она уставшая, все оскорбления просто скатываются с нее, словно слабый радиосигнал, звучащий где-то бесконечно далеко. Она знала, что другие воспринимают это хуже, их эмоциональные защитные барьеры работают на пределе, и время от времени кто-нибудь из ее коллег срывался, не выдержав поток грубостей, звучащих из телефона. Но слой ваты, обволакивающий сознание Алвиты, в какой-то степени оберегал ее, хотя существовать в этом мире ей было гораздо сложнее.
В половине третьего ночи ее смена закончилась, и она побрела домой. Ей нужно было идти пешком всего десять минут, хотя знакомые и предупреждали, что ходить одной ночью очень опасно. Однако Алвиту это нисколько не волновало; группки подростков в темных углах, зловещие фигуры под фонарными столбами – для нее это были лишь тени. Бледные, едва различимые существа, которые иногда окликали ее, но никогда их словам не удавалось пробиться сквозь туман. Алвита шла в мире, полностью обособленном от их миров, смещенном на три градуса в сторону жизнью без сна. Все эти люди не могли к ней прикоснуться.
Она прошла мимо квартиры Эдит. Постучать еще раз? Нет, уже слишком поздно. И теперь у нее есть этот молодой Диего. У нее все в порядке. Алвита постаралась убедить себя в беспочвенности своих подозрений.
Она заглянула в комнату Томми. Мальчик крепко спал. Он не проснется еще несколько часов, а ей даже не нужно будет готовить обед и гладить ему школьную форму. Маленькие радости летних каникул. Однако от Элли насчет завтра никаких известий, так что нужно будет подумать, с кем оставить сына. Может быть, богатенькие детки завтра снова возьмут его играть с собой. Алвита не очень-то им доверяла, но даже так мысль о нескольких часах при свете дня, полностью отданных себе, вызвала у нее улыбку. Неужели это делает ее плохой матерью? Она слишком устала, чтобы забивать себе голову подобными мыслями.
Пошарив в кармане, Алвита достала ключи, и в кои-то веки ее молитвы оказались услышаны: зажглась кнопка вызова лифта, подарив ей возможность дать хоть какой-то отдых ноющим ногам. Она медленно пожевала пирожок с телятиной, который купила в ночном магазине, когда поняла, что не успеет в бакалею. Конечно, есть ей не хотелось, ей не хотелось есть уже несколько недель, но она понимала, что ее организму требуется хоть какая-то еда, поэтому все-таки кое-как справилась с безвкусным мусором из магазина на углу.
В квартире было тихо и темно, и Алвита бросила сумку на пол в коридоре. Не потрудившись снять куртку, она поплелась в спальню.

* * *

Алвита снова сидела перед телевизором и смотрела 70-й канал. Ложилась ли она в кровать? У нее были смутные воспоминания о том, что она лежала, ощущая под собой старый матрас, однако сейчас она находилась здесь, и это определенно был не сон. Во сне она не могла читать, а сейчас на экране была отчетливо видна надпись «Поздно ночью с Энгусом Мерридью». Во рту у нее стоял вкус мела, несомненно, от таблетки доксатрина, которую она выпила. Чтобы забыться. В этом был смысл.
Улыбающийся ведущий смотрел прямо в объектив телекамеры, обращаясь к зрителям. С этого ракурса его зубы выглядели такими ровными, что казались ненастоящими. Как будто они были просто нарисованы.
– Нарисованы на чем? – спросил Энгус, отрываясь от своего плавного монолога. – Этого ведь не может быть, правильно?
Алвита вынуждена была с ним согласиться: этого действительно не могло быть.
– Итак, я знаю, что вы все подумали, – усмехнувшись, продолжал ведущий. – Какой вопрос вы себе задаете. «Что этот продажный старина Энгус попытается впарить нам сегодня?» Что ж, братцы, не хочу вас разочаровывать… И не буду! Вы абсолютно правы. У меня совершенно новый спонсор, и вы встанете в очередь первыми. Если честно, я сперва не поверил, когда мой продюсер Тобиас сказал мне, какую он провернул сделку. Это выглядело слишком хорошо, чтобы быть правдой.
Алвита улыбнулась, с нетерпением ожидая услышать больше. Она доверяла Энгусу; он не заведет ее туда, куда не надо. Протянув руку в самый край кадра, Энгус что-то схватил.
– Итак, позвольте рассказать вам про… сон.
Аудитория в студии издала негромкие звуки, свидетельствующие об интересе и возбуждении. В руке у Энгуса была фотография спальни.
– Наверное, вы думаете, что знаете всё про сознание и реальность, но позвольте вам сказать, что вы не знали ни хрена до тех пор, пока не попробовали заснуть. Сон не только освежает и придает жизненных сил, но также отпирает дверь воображению. Позволяет вам окунуться в него, сбалансированно, без вреда для здоровья.
Теперь фотография была видна Алвите более отчетливо. Это была не просто спальня: это была ее собственная спальня. Что ж, это было разумно. Где еще она будет спать?
– Народ, я не могу выразить словами, какое жизненно важное значение имеет сон. Я хочу сказать, кто знает, как без него наше сознание будет вытекать в окружающий мир? Или, возможно, наоборот, это мир будет вливаться в нас?
Алвита кивнула. Она с нетерпением ждала, что будет дальше.
– Итак, очевидно, что это продукт класса «премиум», который не купишь просто так в ближайшем супермаркете. Но, к счастью, заплатить за него можно не только деньгами. Мы можем заказать его для наших клиентов, воспользовавшись специальным предложением.
Все тело Алвиты ныло от усталости. Где это можно купить? Сколько это будет стоить?
– О, Алвита, вы всё увидите. Просто продолжайте принимать лекарство, и мы выставим вам счет.
Алвита улыбнулась. Доксатрин наконец начал действовать, и она провалилась в сон.

* * *

Ее мир начинал раскалываться на части. Алвите уже доводилось проходить через бессонницу, месяцами терпеть проникающую до мозга костей усталость, когда она ухаживала за Томми, однако сейчас все было по-другому. Ее тело двигалось совершенно нормально, работало и улыбалось, но рассудок, казалось, всплывал на поверхность лишь на короткие мгновения, изредка вырываясь из тумана настолько, что она могла действительно ощущать свои действия.
На нее орали по телефону, потому что такси не прибывало вовремя.
Она читала Томми сказку, купаясь в фиолетовом свете ночника, но мальчик уже спал.
Она снимала с ленты перед кассой бутылку молока и беспомощно смотрела, как та падает на пол.
Элли рассказывала о том, как Томми провел день, выкладывая скороговоркой события и имена, о которых у Альвиты не было ни малейшего представления.
Теперь единственной константой было ночное шоу. Казалось, в телевизоре не осталось других каналов. Как-то у Алвиты мелькнула смутная мысль пригласить мастера, чтобы тот посмотрел, что к чему, но она была забыта, едва успев появиться. 70-й канал – это то что нужно. Алвита падала в кресло, принимала доксатрин и сидела, рассеянно слушая голос ведущего.
Сегодня Энгуса не было. Это неправильно, он всегда был на 70-м канале. Шоу получилось гораздо хуже, чего и следовало ожидать, и у него почему-то не было названия. Алвита никак не могла уследить за сюжетом, если он вообще был, и отдельные сцены казались не связанными между собой. Мужчина в модном костюме стоял в коридоре и долго колотил ногой в дверь своей квартиры. Сантехник возился с инструментами, а из открытой трубы у него за спиной протягивалась длинная, тощая рука. Молодая женщина танцевала одна в сгоревшем танцевальном зале, и с ее бриллиантовой диадемы капала кровь. Молодой парень в мешковатой футболке сидел посреди коридора, лихорадочно водя карандашом по маленькому блокноту. Затем кадр с Эдит, сидящей в кресле-каталке, и мимолетный образ Алвиты. Она сидела совершенно неподвижно.
Коридоры в этой передаче были очень знакомыми. Как это здорово, что Алвита живет в знаменитом здании, которое показывают по телевизору! Странно, что никто не упомянул об этом. Она не отрывалась от экрана. Шоу внезапно переключилось на Томми и его подруг, играющих на лестнице. У нее мелькнула мысль, каким образом мальчик попал на телевидение, она точно ничего об этом не слышала, но все равно она гордилась своим сыном. На экране Томми держался совершенно естественно, хотя и было видно, что ему не очень-то нравится играть с девчонками. Со светловолосой девочкой камера была не так милосердна. Пенни – вот как ее звали. Она выглядела как-то не так, ее движения были резкими, дергаными, словно это были стоп-кадры. Алвита решила как-нибудь расспросить сына об этом, хотя Томми не очень любил рассказывать про Пенни.
Алвита закрыла глаза. Ей было так приятно видеть Томми. Она постоянно волновалась за сына, и порой ей казалось, что она так далеко от него. Погребена глубоко под усталостью, где он ее никогда не найдет.

* * *

Нет другого звука, который разрывал бы душу так же, как плач твоего ребенка, которому больно. Этот звук прорывается сквозь все остальное, каким бы плотным ни был окружающий тебя туман, стискивает тебе сердце и затопляет организм электрическим импульсом адреналина, призывая к действию. Поднимая Томми с лестницы, шепча ему на ухо ласковые слова и осматривая его травмированную руку, Алвита впервые за много месяцев чувствовала себя такой живой, такой сопричастной действительности.
Они играли, по крайней мере так сказали девочки, и Томми поскользнулся на лестнице. Алвита осмотрела руку сына, по всей видимости, сломанную, уже начинавшую опухать. Мальчик разрыдался сильнее и уткнулся лицом матери в грудь.
Алвита метнула взглядом острые кинжалы в девиц, бывших в шоке. Ну, Анна (чье имя она наконец вспомнила) действительно выглядела подавленной, но Пенни в углу ела конфеты, и ей, судя по всему, не было никакого дела до страдающего ребенка, который, возможно, по их милости получил серьезную травму. Алвита постаралась сглотнуть желчь, сдержать ярость, говоря себе, что нельзя испытывать ненависть к ребенку, что это неправильно. Если бы здесь не было родителей Анны, она не знала, что могла бы сказать. Но Приша, мать Анны, нашла для дочери достаточно резкие слова, и Алвита посчитала нужным добавить только одно:
– Впредь вам запрещается играть с Томми. – Ее голос был проникнут ледяным спокойствием. – Никогда.
Анна стояла, потупив взгляд. Пенни дерзко смотрела Алвите в лицо. Что не так с этой девочкой? Даже Ханы, похоже, не обращали на нее никакого внимания.
Нахлынувший адреналин помог Алвите продержаться в течение всего посещения травмпункта. Она оставалась сосредоточенной, утешала хнычущего от боли Томми, пока они ожидали врача, держала его за руку, когда женщина с добрым лицом исследовала травму, следила за тем, чтобы сын видел ее, когда его повезли на рентген. Это оказался простой перелом, гораздо менее серьезный, чем могло быть, и если не считать нескольких недель в гипсе, для Томми все обошлось хорошо.
На работе на удивление отнеслись с пониманием, когда Алвита объяснила ситуацию, и сказали, что она может быть свободна столько, сколько понадобится ухаживать за ребенком. Конечно, сколько Алвита могла себе позволить не работать с финансовой стороны, было уже совершенно другим делом, но об этом можно будет побеспокоиться позже. Когда они вернулись домой и Томми заснул у себя в комнате, адреналин полностью схлынул. Немыслимая волна усталости обрушилась на Алвиту подобно приливу. Она настолько измучилась, что ей показалось, будто истощение стремится физически сбить ее с ног. Стены качались взад и вперед, словно кто-то пытался сквозь них пробиться. Из последних сил Алвита добралась до кресла и не запивая проглотила таблетку.
Телевизор уже работал.

* * *

Энгус Мерридью улыбался в полумрак гостиной, его идеальная улыбка была самодовольной, но открытой. Отсвет от экрана озарял кресло и силуэт обмякшей в нем Алвиты, но все остальное было погружено в темноту. У нее мелькнула бессвязная мысль, что если она попытается встать, то просто рухнет на пол. Провалится во мрак, откуда не будет возврата. Она спит? Теперь это уже было трудно сказать наверняка.
– Вы готовы встретить нашего следующего гостя? – ухмыльнулся Энгус, бросив вопрос зрителям.
Камера прошлась по пустым рядам зала. Этот вопрос относился к одной Алвите. Та кивнула.
– Фантастика! Итак, вот та, которую я уже давно хотел пригласить в нашу программу, но она всегда отличалась скромностью. Больше того, она мне сказала, что приглашение на телевидение напугало ее до смерти!
Пауза для смеха. Но смеяться было некому.
– Но если серьезно, ребята, я бесконечно счастлив говорить с ней, и, уверен, вы почувствуете то же самое. Эта женщина прожила долгую интересную жизнь, так что позволим ей закончить достойно. Встречайте на 70-м канале Эдит Кинни!
Улыбнувшись, Алвита постаралась найти силы, чтобы похлопать хрупкой пожилой женщине, медленно прошедшей к креслу рядом с Энгусом Мерридью. Она выглядела лучше, чем когда Алвита видела ее в прошлый раз, более живой в своих движениях, в самых красивых жемчужных сережках, но она оставалась такой же бледной, а кончики ее пальцев были тронуты синевой. Алвита внезапно остро прочувствовала, как давно уже не стучала ей в дверь. Ей хотелось надеяться, что Эдит тактично не упомянет об этом в эфире.
– Добрый вечер, – улыбнулся ей Энгус. – И позвольте сказать, Эдит, сегодня вы просто лучезарны!
– О, Энгус, думаю, вы можете говорить все, что угодно, – подмигнув, ответила Эдит. – Но внимательно следите, какие чеки подписываете!
Энгус разразился добродушным смехом, прозвучавшим неестественно резко в пустом зале.
– С этим всегда были проблемы, не так ли, Эдит? – сказал Энгус. – Вам очень одиноко?
– Так было не всегда. – Старуха печально покачала головой. – Но с тех пор как четыре года назад скончался мой Фредди, это стало большой проблемой.
На экране появилась фотография. Черно-белый снимок привлекательного мужчины в шерстяном костюме и молодой женщины, со временем превратившейся в постаревшую Эдит, которую знала Алвита.
– Да, конечно. – Лицо Энгуса изобразило подобающее сочувствие. – Вам удобно говорить об этом?
Эдит кивнула.
– Он принимал много сердечных лекарств. Конечно, они считались безопасными, но, очевидно, это оказалось не так.
– Какая трагедия! И не впервые фармацевтика доставляет вам серьезные проблемы, правильно?
– О да, – покачала головой Эдит. – Да, у меня ужасный опыт общения с медициной. В основном, артрит. Хотя недавно нашли одно действенное средство. Я смогла приготовить себе чашку чая и все остальное!
– По-моему, это просто замечательно.
– Было замечательно. Но вы же знаете, как бывает. Препарат подорожал в производстве, и врачи перестали его назначать. – Голос Эдит оставался ровным, словно она рассказывала об интересном происшествии во время пляжного отдыха. – А от того, что мне назначили взамен, о, стало только хуже.
– И вы вините во всем Тобиаса Фелла, человека, которому принадлежит фармацевтическая компания?
– Конечно, решение принимал не он лично…
– Ну же, Эдит, – настаивал Энгус, – мы здесь в кругу друзей.
– Что ж, тогда да, пожалуй, я виню его. – Эдит хитро усмехнулась.
– Я так понимаю, ему также принадлежит дом, в котором вы живете?
– Да, я переехала сюда после смерти Фредди. Лифты никогда не работают, а даже со старым лекарством подниматься по лестнице я не могла. А после смены препарата – ну, я вот уже почти месяц по сути дела заперта в своей квартире.
Привлекательное лицо Энгуса Мерридью стало подобающе печальным.
– И это вас убивает?
Даже несмотря на одурманивающий туман снотворного и поздний час, у Алвиты в груди что-то оборвалось.
– Не совсем. – Эдит ответила на вопрос пожатием плеч. – Но это определенно играет свою роль.
– Вы случайно не?.. – Повернувшись к телекамере, Энгус изобразил, как надевает себе на шею петлю и затягивает ее.
Пауза для смеха. В студии не было никого, кроме Эдит, которая игриво хмыкнула.
– Нет, нет, мне бы не хватило сил на это. Но я одинокая, старая, больная. В какой-то момент я просто… кончилась. Стук прекратился, если вы понимаете, что я хочу сказать.
Алвита ощутила укол вины.
– Я слышал, появился симпатичный парень, который вам помогает, – скабрезно усмехнулся Энгус.
– Ну, он старался как мог, но на самом деле тут уже ничего не поделаешь. И все же я рада, что он был здесь. Напрасно он так переживает. У него доброе сердце.
– Отрадно это слышать. Итак, Эдит, наше время подошло к концу, но все-таки я должен спросить: после всего этого, что ждет Эдит Кинни?
– Ну, Энгус… – Она задумалась над его вопросом. – Думаю, что я постепенно начну разлагаться.
– Вот как? – оживился Энгус. – Интересный уход из жизни. Вы рассчитываете на стандартное путешествие в гробу или на что-нибудь экзотическое в уединении своей квартиры?
Эдит посмотрела прямо в объектив телекамеры, встретившись взглядом с Алвитой.
– Ну, на самом деле это зависит не от меня, ведь так?
Алвита покачнулась. Казалось, кресло исчезло и она провалилась в свободное падение, хотя на самом деле она не сдвинулась с места. С трудом поднявшись на ноги, Алвита сделала три нетвердых шага к коридору, но тут доксатрин наконец подействовал, и она отключилась.

* * *

Дверь в квартиру Эдит оказалась не заперта. Молчаливая и распахнутая настежь, она ждала, когда Алвита соберется с духом, чтобы войти. Алвита не знала, который сейчас час. Когда она проснулась? И проснулась ли вообще? Она не могла сказать, приснилось ей то, что она видела по телевизору, или же сном было то, что происходило сейчас. Можно ли чувствовать усталость во сне? Потому что Алвита чувствовала ее у себя аж в костях, проникшую глубже, чем когда-либо. Сколько сейчас времени? Единственным указанием на это был слабый, болезненный дневной свет, падающий из окна в конце коридора. У Томми все в порядке? Алвита не знала. Нужно будет проведать мальчика. Но сначала она должна сделать это. Убедиться, увидев своими собственными глазами.
Парня, назвавшегося Диего, нигде не было видно. Даже въедливый запах табачного дыма исчез. Но вместо него появился другой запах: приторно сладкий, слегка маслянистый, цеплявшийся за все, к чему прикасался.
Алвита много раз слышала это описание в криминальных сериалах, сотни раз читала его в детективных романах: «запах гниющих фруктов», но только это было нечто другое. То были лишь слова. Запах смерти не был похож ни на что.
Алвита ожидала, что дверь скрипнет, однако смазанные петли повернулись в абсолютной тишине. У нее задрожали ноги. Бесшумная дверь, старый ковролин под ногами – она двигалась совершенно беззвучно, и ей приходилось постоянно напоминать себе, что она реальный человек, а не бестелесный призрак.
Лампы в квартире Эдит не горели, все окна были зашторены. Жидкого солнечного света, проникающего по краям, едва хватало для того, чтобы обозначить контуры мебели, мимо которой проходила Алвита. Но на самом деле свет ей был не нужен. В тесной, заставленной квартире она без труда ориентировалась на запах, который привел ее к двери гостиной. В щель под ней пробивался голубой свет, мерцающий и неровный.
Эта дверь скрипнула.
Эдит казалась такой маленькой, свернувшаяся в клубок у подлокотника кресла, слишком для нее большого. Лицо старухи осунулось, глаза были милосердно закрыты. На столике рядом с ней стояла чашка с давно остывшим чаем. Невозможно было определить, как давно она умерла, однако это произошло не так давно, поскольку смерть еще не успела разгладить печаль, врезавшуюся в черты ее лица.
Помещение озарялось экраном телевизора, светившим в темноту своим посланием: «НЕТ СИГНАЛА».
Алвита и не проверяя знала, какой это канал.

* * *

На протяжении следующих двух дней царил настоящий хаос, и Алвита не успевала подстраиваться под происходящее. Полиция долго мурыжила ее, допытываясь по каждому пункту ее показаний.
Откуда она узнала о смерти Эдит? Почувствовала странный запах, проходя мимо ее квартиры.
Кто тот мужчина, который, по ее словам, бывал здесь? Она не знает. Он сказал, что его зовут Диего.
С тех пор она видела его еще? Нет.
Как он выглядел? Смуглый, в поношенном костюме, курит. Он произвел на нее хорошее впечатление.
Знает ли она, что доксатрин запретили вследствие серьезных побочных неврологических эффектов? Да, ей это известно.
Принимала ли она доксатрин в тот день, когда обнаружила Эдит? Нет, она не принимает его вот уже несколько месяцев.
Знает ли она некоего Джеймса Андрэ? Никогда о таком не слышала.
Знаком ли ей этот мужчина? Нет, она его никогда не видела, но ей нравится его бейсболка. У нее когда-то было платье такого же оттенка синего цвета.
Пытаясь найти дорогу в этом странном месте в нервном центре подозрения и сочувствия, в котором она оказалась, Алвита ткала пестрый гобелен из правды, полуправды и откровенной лжи. Она не могла сказать, становилась ли из-за усталости ее ложь менее очевидной или же, наоборот, до боли прозрачной, но если следователи и почувствовали, что она с ними не до конца откровенна, то, похоже, им не было до этого особого дела. После того как они расспросили ее про Эдит, а затем про этого Джеймса, который, судя по всему, умер следующей ночью, стало ясно, что они не собираются возвращаться.
Затем приехала ее мать, примчалась из Шеффилда, чтобы на несколько недель «освободить ей руки» от Томми. Алвита читала в ее глазах молчаливое осуждение, но она слишком устала, чтобы сопротивляться, и не могла притворяться, будто для нее не станет несказанным облегчением, если какое-то время ей не придется присматривать за Томми. Она нежно поцеловала сына в голову, пресекая все вопросы о том, почему ему до начала школьных занятий придется побыть с бабушкой.
Затем все разъехались, и в квартире воцарилась полная тишина. Алвита осталась наедине со своей усталостью и слабым запахом смерти, надолго застрявшим у нее в носу.

* * *

Алвита смотрела 70-й канал. Доксатрин у нее отобрали, поэтому ни о каком сне не было и речи, но это не имело значения. Вскоре неумолимые строчки «НЕТ СИГНАЛА» растворились в картинку с видом студии и логотипом «Поздно ночью с Энгусом Мерридью».
– Моего сегодняшнего гостя без труда можно назвать самым востребованным за всю историю нашей передачи. – Энгус улыбнулся. – Мы получали телефонные звонки с просьбой пригласить ее, сообщения по электронной почте, одна особенно нетерпеливая зрительница даже прислала нам телеграмму.
Пауза для смеха. Смеяться было некому.
– Нам пришлось немного подождать, но сейчас я счастлив сообщить, что мы наконец получили ее согласие. Так что встречайте единственную и неповторимую мисс Алвиту Джексон!
Алвита сидела в кресле и смотрела, как она вошла в притихшую студию, улыбаясь и махая рукой. На ней было изысканное вечернее платье, которое она в прошлом году видела в витрине «Гарви Николс». Очень хорошо. Она всегда мечтала появиться на телевидении.
– Добрый вечер, Энгус, спасибо за то, что пригласили меня, – любезно произнес ее образ, устраиваясь напротив идеально причесанного ведущего.
– Для меня это ни с чем не сравнимое счастье, – сказал тот, бросая взгляд на прильнувшую к экрану Алвиту. – Полагаю, все мы понимали, что рано или поздно это случится. И вам даже не пришлось для этого умирать!
Пауза для смеха. Алвита на экране издала вежливый смешок.
– И не подумайте, будто я этому не рада! – весело заверила она ведущего.
– Но если серьезно, полагаю, все мы знакомы с вашей работой, так что на самом деле меня больше интересует то, что вы можете сказать нам. Мне лично. И, наверное, у вас тоже есть кое-какие вопросы, не так ли?
Обе Алвиты кивнули.
– Это вы убили Эдит? – спросила Алвита на экране. Этот вопрос выразил чистое любопытство, в нем не было ни намека на обвинение.
Энгус указал на себя, и у него на лице появилось преувеличенное изумление.
– Кто, я? Помилуй бог, нет! Хотя я не буду отрицать, что в последние недели перед кончиной Эдит наша передача была у нее самой любимой. Формально ее доконал сердечный приступ, но мы-то с вами знаем, что было кое-что еще.
Чувство вины попыталось снова ударить Алвиту, но она находилась слишком далеко, и оно до нее не дотянулось.
– Ну а Диего?
– А, красавчик Диего, – с издевкой промолвил Энгус.
– Я… мне он не показался таким уж красивым.
Алвита, сидящая в кресле, почувствовала, как заливается краской.
– Как скажете, – ухмыльнулся Энгус. – Лично я посоветовал бы вам смотреть нашу программу и дальше. Возможно, мы и его пригласим в студию.
– Так о чем же мы будем говорить?
Алвита кивнула, не отрываясь от экрана. Пора было уже перейти к серьезным вопросам.
– Ну… это трудно объяснить, – пожал плечами Энгус. – Скажем так: больше эта программа нигде в Лондоне не принимается. Мы нацелены на очень специфическую демографическую нишу. Вы тоже скоро получите приглашение. И очень важно, чтобы вы его приняли. Это понятно?
Пауза для смеха. В темноте гостиной Алвита рассмеялась. Она ничего не поняла, но это не имело значения.

* * *

Оно пришло, как и было обещано. Красивая карточка, затейливые буквы. Словно это было приглашение на свадьбу в высшем свете.

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает 
АЛВИТУ ДЖЕКСОН 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен 
посредством грузового лифта 

Завтра вечером. Ждать совсем недолго. Энгус особо подчеркнул, что она сможет что-то прочувствовать сквозь слои тумана и усталости. Может быть, возбуждение? Или страх. В любом случае, скоро дело будет сделано, и она, наконец, сможет выспаться.

Седьмая. Нога в двери

Каролина Фейрли. 
Баньян-Корт, 4 

В Баньян-Корте обитают привидения. Иного объяснения быть не могло.
Кари смотрела на электронный градусник в руке, стараясь убедить себя в том, что понижение температуры на три градуса можно считать «холодной точкой». Датчик электромагнитного излучения не показывал ничего необычного, и на пленках была одна сплошная тишина, но что-то  здесь определенно было. Кари была в этом абсолютно уверена. Она видела это на лицах тех, кого встречала в коридоре, читала в чуть остекленевших глазах консьержа: все люди здесь упорно старались не обращать на что-то внимания. На что-то такое, что внушало им ужас. На что-то такое, с чем Кари очень хотелось встретиться.
Но не сегодня, похоже. Убрав градусник в черную холщовую сумку, Кари достала свежую бутылку минеральной воды и села на плюшевый ковер в коридоре, прислонившись спиной к стене. Ее утомила не физическая нагрузка охоты на привидения, сосредоточенное изучение специфических показателей в течение долгого времени всегда оставляло ее выжатой, как лимон. Она чувствовала восторженное возбуждение, словно слой за слоем снимала обертку с подарка. Нужно признать, до сих пор она еще ни разу не получала подарок – не видела настоящее привидение. Но сейчас все шло к тому. Кари это чувствовала.
Она не могла это описать или надлежащим образом выразить словами. Просто тень предчувствия. В детстве Кари была убеждена в том, что в ее шкафу обитают привидения. Она была так убеждена в том, что там живет робкий маленький призрак, прячущийся за балетками, что чуть ли не каждый вечер просила мать проверить там. После того как мать ушла из семьи, это на короткое время разрослось до одержимости, до такой степени, что отец всерьез говорил о том, чтобы «обратиться к кому-нибудь за помощью». Какое-то время Кари надеялась, что все осталось в прошлом, однако в Баньян-Корте было нечто такое, что ей пришлось достать свое старое оборудование из кладовки в лондонской квартире отца. Это была та же самая уверенность, что здесь что-то есть.
У нее пискнул телефон, поздравляя с двумя часами непрерывной записи. Кари поморщилась. Охота на привидения без надлежащей подготовки становилась экстремальным занятием по части своей продолжительности, однако Кари могла полностью отдаваться этому увлечению (одна из многих причин, почему отец всегда презрительно ее высмеивал). И она просто не могла больше таращиться на чистую белую страницу, пытаясь собраться с мыслями. Это начинало всерьез ее беспокоить.
Прогнав подальше мрачные мысли, Кари снова вытянула руку, проверяя воздух на то, что, как ей недавно показалось, могло быть холодной точкой. Определенно, здесь было прохладнее, чем в остальном коридоре, однако, если учесть относительное расположение воздуховодов системы кондиционирования, вполне возможно, речь шла не совсем о той сверхъестественной головоломке, за которой она охотилась. Просто ей очень нужно было одержать победу.
Закинув сумку на плечо, Кари направилась к оздоровительному центру Баньян-Корта. В сумке также лежала спортивная одежда, и у нее возникло желание запрыгнуть на беговую дорожку и попробовать убежать от гложущей тревоги.
Кари так и не привыкла думать о себе как о человеке, который верит в привидения. Даже сейчас, если бы ее спросили прямо, она бы, скорее всего, ответила «нет». Но потом за «нет» последовал бы десяток любопытных оговорок, примеров проявлений, так и не получивших объяснения, и несколько книг на эту тему, которые она настоятельно порекомендовала бы. Возможно, она просто верила и не признавалась себе в этом. Но это было не совсем так. Кари не верила  в привидения. Она просто считала, что там есть что-то,  что доказательства существуют, даже если большинство людей делает из них неверные заключения. Но по большей части это было просто весело.
Дойдя до двери оздоровительного центра, Кари остановилась. Действительно ли она что-то услышала? Она резко обернулась, стараясь разглядеть мелькнувшую на стене сверхъестественную тень, увидеть смутную фигуру, исчезающую за углом. Но ничего такого не было. Тряхнув головой, Кари вошла в зал.

* * *

– Я читал твою статью в «Космополитен». – На лице Говарда Фейрли была написана чуть ли не гордость, хотя, возможно, все дело было в качестве видеозвонка. – Из тебя когда-нибудь может получиться приличный журналист. Теперь их уже две, да?
– Две чего? – Кари хотелось хоть изредка в разговоре с отцом обходиться без экрана. Было гораздо труднее сохранять расслабленными и голос, и лицо.
– Статьи в «Космо». Ты ведь говорила, что несколько месяцев назад у тебя уже взяли одну?
– Нет-нет. – У нее получалось совсем неплохо, если только в кадр не попадали стиснутые кулаки. – Это один и тот же материал. Мне пришлось сначала прогнать его через агентов Евангелины, убедиться, что они его одобрят, так что в печать он попал не сразу.
– Ну хорошо. Значит, пока что только одна. – Отец сменил тон на «это нам хорошо знакомо».
– Я хочу сказать, я публиковалась и в других местах. – Кари почувствовала, что будет дальше.
– Ах да. Блоги и тому подобное, правильно?
Кари застыла на мгновение, испугавшись, что отец обнаружил ее недавние работы на различных сайтах, посвященных паранормальным явлениям, разбросанных по всей «всемирной паутине». Нет, он непременно упомянул бы об этом. Это стало бы началом разговора, который закончился бы тем, что ей нужно вернуться к нему, «просто чтобы я мог присматривать за тобой». К подобным фантазиям ее отец относился без всякого снисхождения.
– Послушай, папа, «Последние новости» – это не какой-то там «блог», – возразила Кари, но было уже слишком поздно. – Только из того, что они выходят в Интернете, еще не следует…
– Я все понимаю, Каролина, – перебил ее отец. Очевидно, он ничего не понимал. – Я просто думаю, что в настоящий момент мы платим большие деньги, чтобы тебя поддерживать. Твоя квартира определенно обходится недешево. И если ты тратишь время только на то, чтобы пописывать заметки в какие-то блоги, возможно, нам следует пересмотреть ситуацию.
– Папа, пожалуйста, просто… – Кари почувствовала, как ее напускной фасад покрывается трещинами. – Я правда начинаю зарабатывать деньги как автор. Настоящие деньги. Но на это требуется время. Тут нужно сделать себе имя. Надлежащим образом вставить ногу в дверь.
– И когда ты сможешь сама себя обеспечивать?
Последовало долгое неуютное молчание.
– Послушай, – продолжал отец. – Ты помнишь то предложение, которое я упоминал? Оно все еще в силе. Ты прямо со следующей недели сможешь начать работать в рекламном отделе. Чтобы от твоего диплома по «Литературному творчеству» была практическая польза.
– Я подумаю об этом, – уступила Кари.
На самом деле она для себя уже все решила, но ей уже столько раз приходилось обсуждать эту тему, что она знала: категорический отказ лишь затянет этот бесполезный разговор.
– Это твоя проблема, – продолжал отец. – Ты ни к чему не относишься серьезно. Это все равно что уроки танцев, помнишь? Мы потратили на них тысячи, а затем твоя мать…
– Да, я помню, – отрезала Кари жестче, чем намеревалась. – И мне нужно работать. Так что…
– Да. Ладно. Подумай над моим предложением, – сказал он. – А теперь прошу меня простить, мне тоже нужно на совещание.
– Конечно.
– Береги себя, – сказал отец, и в его голосе прозвучало нечто, похожее на отеческое чувство.
– И ты тоже, папа.
Кари захлопнула компьютер, заканчивая разговор, чтобы не смотреть на ту самую пустую страницу, на которую таращилась последние два дня.
Она знала своего отца. По большому счету дело было не в деньгах. По той же самой причине он «предложил» дочери Баньян-Корт как хорошее жилье, раз та собралась сделать себе карьеру в журналистике. Дело было в престиже. И, разумеется, это означало, что отец мог воспользоваться своими связями с Тобиасом Феллом, чтобы помочь ей снять эту квартиру.
Было бы несправедливо сказать, что отца Кари интересовал только внешний антураж; но у него были свои собственные стандарты респектабельности. «Космополитен» едва ли относился к тем изданиям, которым он уделял много времени, но он признавал, что это известный бренд, и, что гораздо важнее, журнал можно было подержать в руках. Еще пара материалов во влиятельных изданиях – и, возможно, отец пойдет на попятную. Просто нужен успех.
Взгляд Кари упал на раскрытую сумку. Спортивный костюм она бросила в стирку, так что теперь в сумке оставались только камеры, треноги, термометры и датчики электромагнитного излучения. Кари улыбнулась. Очевидно, заметкой в «Аномальных историях» она не заслужит отцовского уважения, но если делать упор на сверхъестественной составляющей… Что ж, Тобиас Фелл всегда обеспечивал хорошие тиражи, а экскурс в историю того, где он решил возвести свой монумент? Это будет проще простого. Особенно если удастся найти одно-два привидения, чтобы добавить колорита. Если скептики и любят что, так это, вне всякого сомнения, читать о привидениях.
Снова открыв компьютер, Кари собралась с духом и начала печатать:

ТЕМНЫЕ КОРНИ БАНЬЯН-КОРТА

Слишком сильно? Заголовок всегда можно будет переписать, если история этого места окажется слишком банальной, однако Кари была уверена в том, что ей удастся что-нибудь накопать. Когда в деле замешан такой человек как Тобиас Фелл, можно не сомневаться в том, что где-то спрятана какая-нибудь страшная тайна.

* * *

«История Уайтчепела». Название было непритязательным, как и сама книга, потрепанный томик в мягкой обложке издания середины восьмидесятых, с характерной аркой Уайтчепелской галереи, снятой с неудачного ракурса, на темно-синем фоне обложки. Кари отыскала ее в библиотеке неподалеку. Книга была толстая, что обнадеживало, но еще больше обнадеживало то, что в оглавлении не было ни одного упоминания о Джеке-потрошителе.
Когда Кари только начинала собирать материал для статьи, она не представляла себе, как будет нелегко избежать его зловещей тени. В конце концов, не будем бестактными, но он был единственным серийным убийцей, количеством своих жертв едва не добравшимся до двузначных чисел. Исторический курьез. Правильно? Определенно, он не должен был стать фокальной точкой, доминирующей во всех без исключения работах, посвященных истории района. И нельзя сказать, что не было книг, сосредоточившихся на других аспектах истории Уайтчепела; просто Кари пришлось изрядно потрудиться, чтобы отыскать их в потопе захватывающего дух вульгарного чтива, нацеленного на психически нездоровых туристов, видящих в районе лишь фон для омерзительных историй, щекочущих нервы. Эта работа была изнурительной и, если только не выяснится, что в Баньян-Корте является призрак самого́ кровавого убийцы, совершенно бесполезной.
Возможно, «История Уайтчепела» была не лучшей среди этих книг, но она оказалась единственной, которую удалось найти Кари. Поиски в Интернете дали не намного больше. У нее больше не было ее логина доступа к «Джей-СТОР» , а без этого информация, которую она нашла, была еще менее глубокой, чем то, что содержалось в книжках по популярной истории, какими были заставлены полки в библиотеке. К тому же если статья будет достаточно обоснованной для публикации в серьезных изданиях, в первую очередь она будет посвящена истории самого здания, а не обитающих в нем привидений. К сожалению, библиотечный экземпляр на руки не выдавался, электронный текст отсутствовал, поэтому Кари пришлось вернуться домой и заказать книгу в букинистическом интернет-магазине.
Но чем заняться до тех пор, пока ее не доставят? Кари уже прошерстила бесплатную часть Интернета, заполнив блокнот банальными выписками. Встав, она потянулась и начала разбирать свое снаряжение, убеждаясь в том, что пленки чистые, аккумуляторы заряжены и все работает исправно. Кари чувствовала нарастающую тревогу, чего с ней не бывало с детства. Вскоре она разберется с документальной историей; быть может, пришло время заняться поисками привидений. В конце концов, это ведь нужно для статьи.

* * *

Главный вопрос заключался в том, в какой части здания с большей вероятностью можно встретить привидения. До сих пор Кари в основном проверяла коридоры рядом со своей квартирой; также она определила, что поблизости от оздоровительного центра никаких потусторонних проявлений нет, что едва ли было удивительно. Поиски в Интернете дали множество статей о «задней половине» Баньян-Корта. Насколько поняла Кари, речь шла о еще нескольких более доступных квартирах, а также складских и служебных помещениях. Если эта часть здания хуже обслуживается и реже посещается, практически наверняка это лучшее место, чтобы начать настоящую охоту, не говоря о том, что… Ну, Кари не хотелось об этом думать, но она рассудила, что если жильцы беднее, там более вероятны трагедии, душевные травмы… все то, что порождает добротных призраков. Все ее старания найти дорогу туда из коридоров рядом со своей квартирой оказались бесполезными, поэтому Кари решила пойти кружным путем. Спустившись вниз, она прошла мимо жутковатого консьержа и двинулась в обход здания, ища вход.
Кари прокралась мимо огромных мусорных баков, упиваясь чувством того, что она вторглась в чужие владения, ищет какую-то тайну. Первым делом она обнаружила старую баскетбольную площадку с голым бетонным полом, кольца без сеток сиротливо ржавели во влажном летнем воздухе. Вот оно: непримечательная дверь, обозначенная большой буквой «Б», окна по обе стороны забраны толстой решеткой, выкрашенной в предостерегающий ярко-желтый цвет. Табличка предупредила Кари, что ее снимают камеры видеонаблюдения, и это откровение застало ее врасплох. Как и массивный ухоженный замок на двери. Кари остановилась. Вопрос, как попасть внутрь, внезапно приобрел очень большое значение.
Однако он сам собой решился через пару минут, когда дверь распахнулась и на улицу, шаркая ногами, вышла усталая женщина, следом за которой вприпрыжку бежал мальчик в ярко-зеленых штанишках. Кивнув Кари, женщина, не говоря ни слова, придержала дверь. Поколебавшись всего мгновение, Кари пробормотала благодарность и шагнула внутрь, слегка вздрогнув, когда массивная дверь захлопнулась за ней.
Эта часть Баньян-Корта была чем-то совершенно новым – точнее, старым. Исчезли плюшевый ковролин и изящное освещение главного здания, но сомнений быть не могло: здесь явно жили люди. Много людей. Нумерация почтовых ящиков на стене доходила почти до восьмидесяти, а в маленькой кладовке сбоку стояли несколько велосипедов различной степени укомплектованности. Как она сразу не догадалась, что это должно быть здесь? Определенно, агенты недвижимости об этом не упоминали. Незачем. Кари так упорно искала двери, ведущие сюда из главного здания, и ничего не нашла. Как так может быть: здесь живет столько людей, и невозможно попасть к ним напрямую? Кари шла по коридору и вдруг ахнула, застыв на месте.
Прямо перед ней вверх через все здание уходила железная шахта старого лифта. Ее обвивала лестница, предоставлявшая доступ к верхним этажам; очевидно, все это являлось частью того, чем Баньян-Корт был до того, как стал жилым зданием. Железная решетка была тронута ржавчиной, однако сохранилась она гораздо лучше, чем можно было ожидать. Толстая желтая цепь перегораживала дверь, обозначая, что доступа туда нет. Вне всякого сомнения, лифт перестал работать десятилетия назад.
Сняв сумку с плеча, Кари присела перед ней на корточки, роясь в поисках видеокамер. Она нашла то, что искала, она была в этом уверена. Если где-нибудь в этом здании и появляются привидения, то именно здесь. Кари улыбнулась, предвкушая победу.

* * *

Следующий день целиком был потрачен на поиски в Интернете всего, что имело отношение к ее новому открытию. Статьи, найденные Кари во время первоначального исследования, составляли лишь вершину айсберга. Она не первая наткнулась на то, что были люди, снимающие жилье, не соответствующее нормам. На самом деле нашелся добрый десяток аналитических материалов на эту тему, написанных несколько лет назад, когда возведение здания было только завершено, и везде задняя часть Баньян-Корта приводилась как пример ошибочности нынешней жилищной политики. Разумеется, никакие меры приняты не были, но Кари стало лучше от того, что не у нее одной эта ситуация вызывает беспокойство.
И у нее остался горький привкус. Кари начала делать фотографии, выбирая кадры так, чтобы подчеркнуть убогую атмосферу, но всякий раз, когда щелкал затвор, она ощущала накатывающийся стыд. Это не туристическая достопримечательность, чтобы она ублажала свой эстетический вкус. Ей самой такое существование не грозит, но какую цену приходится за это платить? Дела, которые ведет ее отец, далеко не самые чистые (как и его личная жизнь, если верить тому, что заявила при разводе ее мать), и он никогда не рассказывал о своих отношениях с владельцем здания. Бродя по пахнущим сыростью коридорам задней половины Баньян-Корта, Кари не могла полностью избавиться от гложущего чувства вины.
Оно не оставляло ее и сейчас, и ей приходилось пересиливать себя, чтобы сосредоточиться на отснятом видеоматериале. Вздохнув, Кари отмотала запись на несколько минут назад, стараясь сфокусироваться на пустынном коридоре. Не отвлекайся. В конце концов, если она сейчас не сделает эту статью, отец может лишить ее содержания, и тогда она сама столкнется с нищетой. Однако Кари была настроена оптимистично. Пару дней назад она разослала наброски будущей статьи и уже получила ответы из нескольких весьма престижных журналов. Правда, нужно признать, она не упоминала привидения, преподнеся все скорее как взгляд изнутри на великую дурость Тобиаса Фелла. Тем не менее журналы ухватились за ее обещание раскрыть «темные тайны», так что если у нее будет что-либо достаточно убедительное, статью обязательно возьмут. Вне всякого сомнения, от нее ждут грязь и скандальные разоблачения, но она преподнесет кое-что получше. Кари была в этом уверена.
Она перешла к следующему видео: записи того, как она наконец отыскала дверь, соединяющую два крыла здания. Кари улыбнулась, когда динамики компьютера воспроизвели ее собственное торжествующее восклицание. Даже когда она уже знала, что́ искать, ей потребовался целый день, чтобы найти дверь между двумя половинами. Эта дверь находилась на таком отшибе, словно ее спрятали специально, запихнув в самый конец узкого темного коридора, попасть в который можно было только через кладовку, где хранились средства для уборки. На ней даже висела строгая табличка «Проход воспрещен!», хотя Кари так и не поняла, с какой целью. Чем больше она узнавала о планировке здания, тем меньше в ней становилось смысла. Может быть, эту сторону также нужно будет рассмотреть в статье? Сделать по-настоящему большой материал?
В любом случае это существенно упростило сбор записей с камер видеонаблюдения, которые установила Кари. Ей удалось спрятать их в глухих углах, и, судя по всему, никто их не трогал. Сорок восемь часов видеозаписи в двух местах с самым сильным электромагнитным полем; если это не даст результатов, возможно, придется отказаться от классических способов охоты на привидения и попробовать что-нибудь еще.
Укутавшись в одеяло, с большим бокалом вина, Кари продолжала тщательно изучать материал, отснятый за двое суток, ища странные силуэты и неясные тени. К сожалению, все тени выглядели совершенно нормально, а фигуры, проходившие мимо камер, были вполне телесными, и в призраков их превращали их собственные житейские невзгоды и суровая реальность жизни в таком месте. И опять же, Кари устыдилась того, что, устроившись в тепле и уюте, наблюдала за этими людьми, копаясь в их жизни, чтобы собрать материал для статьи. Она смотрела, как одна молодая женщина каждый вечер выходила из дома, когда уже начинало темнеть, несомненно, направляясь на какую-то ужасную ночную работу, чтобы вернуться, когда за окнами только начинал брезжить рассвет. Кари стало ее жалко. Это должна была быть какая-то жуткая работа, рабский труд в темноте. Но женщина была довольно привлекательная.
Быть может, она ошибается. Быть может, единственными привидениями, обитающими в Баньян-Корте, являются живущие здесь люди. Тем не менее Кари продолжала внимательно просматривать запись, снова и снова возвращаясь к каким-то отдельным кадрам, оценивая, видит ли она что-либо значительное, и неизменно приходя к заключению, что на экране ничего нет. Но вот она остановила воспроизведение, недоуменно нахмурилась и отмотала назад. На экране был мужчина, стоящий в той части коридора, за которой следила Кари. Он был в потертых джинсах и футболке, и ее внимание привлекло то, чем он занимался. Мужчина переходил от одной стены к другой и нежно прикладывал к ним ладони. Кари разглядела, что у него на ремешке на шее тоже висит камера. Взад и вперед, взад и вперед, задерживаясь ненадолго у каждой стены. Затем мужчина достал рулетку и растянул ее между противоположными стенами. Свернул. Снова растянул между теми же двумя точками, проверил показания и свернул. Так он проделал еще четыре раза, после чего достал маленькую записную книжку и что-то черкнул в нее. И, наконец, ушел, пропав из кадра.
Опять отмотав назад, Кари еще раз проследила за действиями незнакомца. Может быть, это строитель? Или любитель, задумавший сделать что-то сам? Но почему он держится так скрытно? Кари не отрывалась от экрана. Где-то под недоумением дали ростки семена любопытства. Движения мужчины ни в коей мере не были беспорядочными или импульсивными.
Он проводил какой-то эксперимент. Чем больше смотрела Кари, тем очевиднее это становилось. Насколько она могла определить, мужчина был реальным; его появление не сопровождалось странными тенями и аномалиями видеоизображения. Так почему же у нее возникло ощущение, что она наконец нашла свое привидение? Чем он занимался?
Кари оторвалась от дивана, почувствовав, как у нее кружится голова от вина, и подошла к комоду. Выдвинув самый нижний ящик, который она считала «взрослым», Кари принялась рыться в отвертках, батарейках, скорее всего, разряженных, рулонах изоленты, предохранителях и лампочках, пока наконец не нашла то, что искала. Рулетку.

* * *

Это же нелепо. Она должна перечитывать свои книги, выписывать замечания для статьи. Вместо этого Кари толкнула дверь с табличкой «Проход воспрещен!», прошла через кладовку и оказалась в другой половине здания. Она направилась искать тот коридор. Было уже поздно, однако это не имело значения.
Остановившись, Кари растянула рулетку, стараясь держать ее горизонтально, как можно ближе к тому месту, где это делал неизвестный на видео.
Сто девяносто восемь сантиметров.
Отпустив рулетку, Кари дала ей свернуться, после чего подошла к стене и прижала ладонь к маленькому черному крестику, который нарисовала на грязных обоях, закрыла глаза и сосредоточилась. Ничего. Стена была совершенно неподвижна. Подойдя к противоположной стене, Кари проделала то же самое. По-прежнему ничего.
Отпив большой глоток воды из предусмотрительно захваченной с собой бутылки, Кари снова стала отмерять рулеткой, следя за тем, чтобы всякий раз конец точно совмещался с крестиками, нарисованными на противоположных стенах.
Сто девяносто пять сантиметров.
Кари долго смотрела на рулетку, продержав ее в таком положении почти три минуты, пытаясь определить малейшее изменение длины, любое перемещение стен. По-прежнему сто девяносто пять. И три миллиметра. Эта разница запросто могла объясняться погрешностью первого измерения.
Свернув рулетку, Кари подождала немного, затем снова растянула ее, измеряя ширину коридора.
Двести один сантиметр.
У Кари задрожали ноги, когда до нее постепенно начал доходить смысл увиденного. Ей вдруг снова стало семь лет, и она смотрела на то, как мама достает балетки из шкафа и светит фонариком во все углы, показывая, что там ничего нет, но там только что определенно что-то было. Кари знала это тогда и знала это сейчас, что бы ни говорили ее отец и его «профессионалы».
Это были не те привидения, которых она искала, и Кари даже не могла сказать, как это скажется на ее статье, но она чувствовала настоятельную необходимость копать глубже. Если понадобится, она перепишет статью заново. Блин, если статья в конце концов попадет в «Аномальные новости», ее отцу придется просто это проглотить. Однако сейчас нужно первым делом найти мужчину с видеозаписи, и еще нужно ознакомиться с планом здания. Сначала дверь, теперь вот это. Что еще скрывал Баньян-Корт в своих странных, изменяющихся пространствах?

* * *

Из телефона доносился однообразный сигнал ожидания справочной службы агентства недвижимости. Ответа не было уже полчаса, денежки капали, но терпения Кари было не занимать. Ее телефон стоял на подзарядке, по тарифу у нее оставались еще тысячи неиспользованных минут, а пришедшая наконец «История Уайтчепела» помогала скрасить ожидание. Ее могут мурыжить сколько хотят: она не отстанет. В конце концов, возможно, это последняя возможность получить в руки что-нибудь, хоть отдаленно напоминающее строительные чертежи, поскольку во всех остальных местах, где они могли быть, ей решительно указали на дверь.
Кари все еще пыталась убедить себя в том, что это «подготовка материала для статьи», однако она сознавала, что это уже не так. Было в этом здании нечто такое, что прогрызло дорогу ей в сознание, и теперь она хотела узнать больше.
Во сне ей снилась мать, тихо убеждающая ее в том, что никаких привидений не бывает.
Записанный голос заверил Кари в том, как важен ее звонок, но она его почти не слышала. Ее взгляд был прикован к книге у нее в руках. Она наконец нашла то, что могло иметь прямое отношение к Баньян-Корту. Из того, что Кари видела в задней части здания, следовало, что в нем есть элементы, более старые, чем она изначально предполагала. Она не смогла найти точную дату постройки, но, несомненно, старое строение имело самое непосредственное отношение к тому, что в книге называлось «коллингвудской преисподней»: цепочке трех пожаров 1869 года в кирпичных трущобах недалеко от Коллингвуд-роуд. Все три пожара сопровождались огромными человеческими жертвами: люди гибли в тесных, переполненных каменных коробках, не имеющих элементарных средств пожарной безопасности. Подозревалось, что причиной пожаров стали поджоги, хотя виновные так и не были схвачены. Кое-кто даже предполагал, что полиция сама приложила к этому руку, поскольку год назад два полицейских были убиты в одном из зданий.
Одним из этих зданий было ветхое строение под названием Уэстерленд-Хаус, по имени сэра Генри Уэстерленда, заказавшего его возведение. Ссылки на названия соседних улиц выглядели многообещающими, а если взглянуть на исторический план Уайтчепела… Кари ощутила восторженное возбуждение открытия, определив, что фундамент здания, в котором она сейчас находилась, в свое время мог держать стены Уэстерленд-Хауса. Вздрогнув, она оторвалась от книги, испугавшись, что слишком долго не обращает внимания на телефон.
– …звонок очень важен для нас. Вам обязательно ответят в самое ближайшее время.
А может быть, не ответят.
Вооружившись названием, Кари атаковала Интернет, а также несколько более респектабельных томов, взятых в библиотеке. В Сети информации было очень мало, но все-таки на страничке, посвященной Джеку-потрошителю (а кому же еще, как не ему?) ей удалось отыскать фотографию, на которой, как утверждалось, был снят Уэстерленд-Хаус после пожара. На Кари произвели впечатление не жутковатый шрифт и не вульгарная подпись, а сама фотография. Нижние этажи почернели и обгорели. Вокруг валялись горы мусора, и в размытом серебре дагеротипа девятнадцатого века можно было различить с десяток неясных силуэтов и линий, которые могли быть останками жертв, изуродованных огнем, как и возвышающееся над ними строение, все еще тщетно молящих о спасении. А после третьего этажа здания просто больше не было, последние ряды кирпича оплавились и обуглились от невыносимого жара. Подождите. Кари узнала эти кирпичи. Зияющие пустотой окна, которые много лет спустя заберут ярко-желтой решеткой. Ее охватила дрожь, хотя она не могла сказать, почему именно, и совершенно внезапно она почувствовала себя очень маленькой. Кари закрыла ноутбук.
В «Истории Уайтчепела» история Уэстерленд-Хауса была описана более подробно. После пожара участок земли приобрел некий Чарльз Фелл, человек, сделавший состояние на добыче драгоценных камней. Увидев фамилию, Кари улыбнулась, радуясь тому, что ее догадка подтвердилась. В 1876 году Чарльз Фелл снес несколько соседних строений и на расширившихся площадях перестроил здание в красильную фабрику. Фабрика принесла в район такие нужные рабочие места, но также и новые проблемы.

Вину за смерти нескольких детей, случившиеся в районе в течение следующих лет, возложили на токсичные выбросы фабрики, и в одной из газет фабрику Фелла даже окрестили «Дворцом Яда». Определенно, свою роль сыграло то, что в то время как большинство аналогичных предприятий перешли на исключительно анилиновый способ крашения Уильяма Генри Перкинса, Фелл упорно продолжал использовать для производства сочной зеленой краски мышьяк, отчего, предположительно, болели многие его работники. Это в сочетании с низкими даже по меркам того времени стандартами охраны труда приводило к высокой текучке кадров. Когда работник вынужден был покидать фабрику в связи с заболеванием, травмой или смертью, злые языки шутили, что он «отправляется на бал», поскольку ходили упорные слухи о том, что Фелл построил в самом сердце фабрики потайной танцевальный зал, отделанный позолотой и замбийскими изумрудами и рубинами, добытыми на бирманских копях Фелла, работники которых подвергались жестокой эксплуатации. Место для тайных вечеринок и приема избранных гостей, которые никогда не распространялись о том, что происходило в этих стенах. Невозможно сказать, как и почему родились эти слухи, но та легкость, с какой они укоренились в сознании сотрудников Чарльза Фелла, наверное, позволяет нам получить некоторое представление о том, как относились к своему хозяину работники фабрики. 

Кристин Доус, «История Уайтчепела», глава 14 – Вторая революция

* * *

Кари медленно отложила книгу. Танцевальный зал. Что-то в этих словах вызвало резонанс: образ усмехающегося промышленника Викторианской эпохи, сидящего посреди своего позолоченного, сверкающего драгоценными камнями храма богатства, слушающего отдаленные крики страдающих рабочих внизу… Однажды Кари видела, как танцевала ее мать, где-то за год до своего ухода, и она помимо воли представила себе этот зал, сверкающий мрамор и сияющие люстры. По крайней мере, это кое-что получше, чем потайная дверь. Но для того чтобы найти доказательства, ей нужно взглянуть на строительные чертежи.
Словно в ответ на ее немые просьбы, музыка сигнала ожидания внезапно оборвалась.
– Алло! Алло! Агентство недвижимости «Дин Бишопс», говорит Лора. Вы меня слышите?
Буквально выпрыгнув из кресла, Кари принялась шарить в поисках телефона. Она полностью перестала воспринимать музыку сигнала ожидания, мягко звучавшую в ходе ее поисков, и теперь вдруг поймала себя на том, что не может говорить.
– Да… э… алло. Здравствуйте. Э… я… я живу… э…
Кари почувствовала, что женщина на другом конце собирается положить трубку.
– В Баньян-Корте, – закончила она.
Пауза.
– Вы снимаете недвижимость в Баньян-Корте? – Голос этой «Лоры» заметно потеплел, хотя Кари показалось, что она уловила в нем тень тревоги.
– Да. Мне ее арендует мой отец. – Этого можно было не говорить. Зачем она это сказала? Кари постаралась успокоиться, вернуть нить разговора.
– Какой номер квартиры? – спросила Лора, как показалось Кари, слишком уж нетерпеливо. И тут до нее дошло: риелтор хотела выяснить, с какой частью здания говорит.
– Четыре, – сказала Кари, внезапно остро осознав свое положение. – Я из квартиры номер четыре.
– О, превосходно! – Голос на другом конце завершил свой путь к теплому радушию. – Чем я могу вам помочь? Миллион извинений за ожидание, все мои коллеги на просмотрах.
– Ничего страшного, – пробормотала Кари, ерзая в кресле. – У меня есть кое-какие вопросы насчет поэтажного плана.
– Разумеется. Назовите адрес электронной почты, и я тотчас же пришлю вам план вашей квартиры.
– На самом деле я надеялась получить нечто большее.
– Я… извините, я не совсем вас понимаю. – В голосе Лоры прозвучало искреннее недоумение.
– Я ищу поэтажный план… э… всего здания. Если такой можно достать.
– Не знаю, есть ли что-нибудь…
– Обеих частей.
Лора на другом конце помолчала.
– Думаю, вам следует обратиться к администрации Тауэр-Хамлетс. Возможно, у них в архивах есть что-нибудь…
– У них ничего нет. – Кари сознавала, что давит слишком сильно. Но это было подобно прорыву плотины, она опять умоляла маму проверить в шкафу еще раз. – Нигде ничего нет, но вы сдаете в аренду почти половину квартир в этом доме. У вас должно что-нибудь иметься. И мне нужно это посмотреть.
– Послушайте, у нас здесь ничего такого нет. – Голос Лоры стал агрессивным. – Мы занимаемся только арендой и обслуживанием.
– Значит, у вас есть схемы электропроводки, водоснабжения и всего остального, которые вы даете рабочим.
Теперь голос Лоры стал холодным:
– Просто не лезьте во все это.
Кари ничего не ответила. Предостережение было таким ясным, таким властным, что она не нашлась, как на него ответить.
– Пожалуйста, – добавила Лора.
– Что вы видели? – наконец спросила Кари. Любопытство одержало верх.
– Ничего. – Ее голос прозвучал пустым и обреченным. – Я ничего не видела. Извините, что не смогла вам помочь.
Щелк.
Кари сидела еще какое-то время, прижимая телефон к уху, уставившись в окно, погруженная в мысли. Солнце светило на те же самые улицы, на которые светило на протяжении столетий, и не собиралось заходить еще несколько часов.

* * *

Не представляя себе отчетливо свой следующий шаг, Кари бродила по коридорам, перемещаясь по обеим частям Баньян-Корта подобно тем самым привидениям, за которыми охотилась. Она знала, что ищет, но не знала, как это найти, не знала, с чего начать. Она рисовала грубые планы каждого этажа на миллиметровке, но поскольку у нее не было необходимых навыков, получалось все очень приблизительно. Кари понятия не имела, какую площадь имеют другие квартиры, а запертых дверей было так много, и за каждой из них могло скрываться что-нибудь такое, что полностью перечеркнуло бы ее дилетантские рисунки. Там могла находиться кладовка. Или еще один коридор. Или танцевальный зал.
Почему ей не удавалось избавиться от этой мысли? Зал снился ей этой ночью. Ее отец, во фраке и старомодном цилиндре, кружился в вальсе по мраморному полу невозможно роскошного зала. Без окон. Без дверей. Полностью отрезанного от окружающего мира. Он обнимал женщину, облаченную в изысканные ткани и драгоценности. Его лицо застыло в пустой улыбке, и женщина не двигалась.
– Каролина никогда не делает уроки до конца, – сказала она.
– Очень плохо, – ответил отец.
Кари не узнала женщину, однако отец танцевал с ней, ни разу не поскользнувшись, хотя пол в танцевальном зале был скользким от крови. И тут Кари проснулась.
Кари покачала головой. Это какой-то абсурд. Истолковать сон не составляло труда. Кари ни разу не встречалась с новой подругой отца, но остальные образы были обычными. Существует определенный психологический багаж, сопутствующий тому, что она происходит из успешной, честолюбивой семьи, и всему, что из этого вытекает. Не говоря уже о психологической травме, связанной с матерью. Возможно, отец был прав: она слишком рано прекратила ходить к психологу.
А может быть, танцевальный зал был реальным. Кари твердо верила, что после смерти от человека остается какой-то духовный остаток, и не важно, как его называть, привидением или как-то иначе. И это что-то, если ты достаточно восприимчивый, способно прикоснуться к тебе и ненавязчиво направить на нужный путь, заронить в подсознании мысль, от которой невозможно избавиться. А Кари не могла избавиться от музыки из сна. От мягкой, ритмичной мелодии.
Кари задумалась. Неужели она всерьез полагает, что привидения стремятся направить ее к потайному танцевальному залу посреди фабрики, снесенной для того, чтобы возвести Баньян-Корт? Конечно же, это полный абсурд. Даже если это окажется правдой, вряд ли эти сведения можно будет использовать в статье. Так почему же она никак не успокоится и не перестанет заниматься этой загадкой?
Кари улыбнулась. А почему бы и нет? Риелтор, с которой она говорила по телефону, определенно видела здесь что-то сверхъестественное, да и как быть с тем типом, который измерял коридоры? Что-то явно происходит, и если интуиция тянет ее к этой таинственной комнате, возможно, лучше всего просто последовать за ней.
Вернувшись в свою квартиру, Кари занялась изучением грубого плана здания, который составила. Старая красильная фабрика, имевшая в высоту около 94 футов, господствовала над окружающими зданиями, по крайней мере если верить одному из сайтов, посвященному планировке и застройке Ист-Энда (Кари вздохнула) времен Джека-потрошителя. В здании было семь этажей. Разбомбленное во время войны, оно оказалось заброшено больше чем на полстолетия.
Кари снова охватила дрожь. Тобиас Фелл, правнук Чарльза, построил Баньян-Корт на развалинах того, что, в свою очередь, было построено на развалинах. Участок земли все это время принадлежал семье? Почему? Впрочем, что тут такого уж странного? Значительную часть Лондона составляют здания, возведенные на месте более древних построек. Кари постаралась сосредоточиться. Судя по фотографиям, верхние этажи фабрики были уничтожены ракетой «Фау-2», и уцелеть могло только то, что находилось ниже. И у Кари из головы не выходила строчка из книги: «в самом сердце фабрики». Если старый танцевальный зал и есть где-то, а его, судя по всему, нигде не было, он должен был находиться на четвертом этаже. Кари была в этом уверена.
Что она ожидала обнаружить? Обветшалые развалины, которые по какой-то причине пропустили строители? Девственно нетронутое, сверкающее произведение искусства, тайно сохраненное нынешним владельцем? Сборище призрачных фигур, ряды погибших шахтеров и искалеченных рабочих, оплакивающих бессмысленные богатства, украденные из их обессилевших рук? Разумеется, Кари уверяла себя в том, что не надеется ни на что. Это лишь легенда. Но она кривила душой.

– Мистер Эриксон?
Услышав слова Кари, фигура резко обернулась, оказавшись именно тем, кого она имела в виду.
– Э… да. З-здравствуйте. Рад снова вас видеть.
Очевидно, мужчина понятия не имел, кто она такая. Он отступил назад, словно человек, застигнутый за чем-то таким, чем он не должен был заниматься, и приготовившийся дать деру.
Теперь, когда Дэвид Эриксон не проводил с Кари собеседование относительно того, подходит ли она на должность штатного корреспондента, она поймала себя на том, что все ее уважение к нему быстро растаяло. Теперь он не сидел за своим внушительным письменным столом; на стене у него за спиной не висели помещенные в рамки первые страницы с громкими публикациями. Теперь он был просто… обыкновенным человеком. Костюм его, очевидно, приближался к концу своего жизненного пути, портфель с одной стороны был заклеен изолентой. Во многих отношениях Дэвид Эриксон соответствовал убогим выцветшим обоям задней половины здания, и Кари внутренне позлорадствовала, увидев его таким. Она не потрудилась освежить его память относительно того, кто она такая.
– Что вы здесь делаете?
Кари была уверена в том, что им движет более прагматичная цель, чем охота за призрачным танцевальным залом, но все-таки не удержалась от вопроса. Насколько ей было известно, он по-прежнему работал редактором в «Пост», поэтому она, мягко сказать, очень удивилась, встретив его бродящим по темным коридорам задней половины Баньян-Корта.
– Извините, я не могу этого сказать, – снисходительным тоном ответил Дэвид, шутливо разводя руками. – Профессиональная тайна, надеюсь, вы понимаете?
– Понятно. – Карри с удивлением поймала себя на том, что ей хочется сделать ему больно. – А если я звякну Биллу? Консьержу? Он знает, что вы здесь? Вы его поставили в известность?
Карри понятия не имела, как зовут консьержей, но она была уверена в том, что Билла среди них нет.
– Ну да, – сказал Дэвид. – Если хотите, звоните Биллу. Тут все чисто.
Кари вынуждена была признать, что врет он неплохо. Она почти поверила ему. Увидев ее усмешку, Дэвид сдулся.
– …Или как там его зовут, черт побери. Ладно, вы меня поймали. Пожалуйста, не надо выставлять меня вон.
– Что вы здесь делаете?
– Да кто вы вообще такая?
– Я… – Кари подумала было о том, чтобы сказать правду, но вместо этого украдкой убрала рулетку обратно в сумку. – Я здесь живу. И я знаю, где вы работаете, вот я и гадаю, что привело вас в такую глухомань.
Она ни разу в жизни не использовала это слово, считая, что ей не идет фальшивый просторечный говор. Похоже, опытный журналист также это почувствовал, и Кари поняла, что он раздумывает, бросить ли ей вызов. Дэвид скользнул взглядом по ее дорогой сумке, шикарным туфлям, остановившись на убогой, грязной стене коридора.
– Вы живете здесь? – Это был не вызов. Это была возможность.
– Живу, – подтвердила Кари, не потрудившись добавить, на какой стороне. – А теперь говорите, что вы здесь делаете.
Вздохнув, Дэвид пожал плечами. Судя по всему, она наткнулась еще на одну тайну.
– Ладно, – сказал он наконец. – Но не здесь.

* * *

«Уэзерспун» никогда не славился своим кофе, но ближайшим заведением, где можно было посидеть, была пивная «Луна на воде», но там нечего было и думать об уединении. Здесь же, во вторник утром, в зале было лишь несколько посетителей, и никому не было никакого дела до окружающих.
Дэвид сидел за столиком, не обращая внимания на белую чашку с дымящимся кофе перед собой. Теперь, когда Кари получила возможность хорошенько его рассмотреть, ей стало очевидно, что ему недавно подбили глаз. Она терпеливо ждала, когда он начнет.
– Итак, несколько недель назад разразился скандал с одной из компаний Тобиаса Фелла. Компания была причастна к выжиганию лесов в Амазонии, в чем нет ничего необычного, однако на этот раз, по-видимому, было убито столько людей, что поднялся громкий шум. Добавить к этому историю с пищевыми добавками, случившуюся в прошлом году… вы об этом слышали?
Кари молча покачала головой.
– Сплошная мерзость. Двое детей полностью ослепли. Одним словом, мы рассудили, что пора подготовить большой материал, раскрывающий связь Фелла с этими компаниями. Знаете, как ему не повезло с теми компаниями, в которые он вложился по-крупному, как он оказался замешан во все это дерьмо. Естественно, я захотел получить комментарии у самого героя, но, как обычно, его канцелярия дала мне от ворот поворот. Миллиардеры-отшельники не желают разговаривать с прессой, сами понимаете.
Теперь Давид говорил быстрее. Очевидно, он уже давно держал все это в себе. Кари потягивала горький кофе и молча слушала.
– Тогда я решаю – ничего страшного, мы сделаем материал и без него, но мне становится любопытно. На самом деле я никогда не видел своими глазами это место, Баньян-Корт. Я поспрашивал, что к чему, взял интервью у нескольких жильцов, но сам не могу объяснить, в чем дело, но что-то тут было не так. Затем прошлой ночью нашли одну старуху. Эдит Кинни, мертвую, у себя в квартире. Установлено, что она умерла своей смертью, но источник в полиции сообщает о том, что в здании видели какого-то подозрительного типа. Судя по описаниям, много курит, вероятно, выходец из Южной Америки. Возможно, он как-то к этому причастен.
Дэвид смотрел на нее горящими глазами.
– Я рассудил, что тут может быть другой сюжет, я попытался поговорить с консьержем, выяснить кое-какие подробности. Он выдал мне вот что.
Он осторожно потрогал синяк под глазом.
– По-моему, это уже чересчур.
– Вы так думаете? А вот я не знаю. Я уже давно занимаюсь этим ремеслом и чувствую, когда что-то происходит, но обыкновенно я быстро понимаю, в чем дело. Но вот это? У меня такое ощущение, будто я шарю впотьмах. Никто из вашей части здания не уделил мне ни минуты.
Кари опешила от того, как легко Дэвид определил, в какой стороне здания она живет, но если тот и заметил ее мимолетное смущение, то не подал вида.
– Завел разговор с каким-то водопроводчиком, так тот отшил меня, прежде чем я успел задать хоть один серьезный вопрос. Хотя в гадюшной части здания мне удалось кое с кем поговорить.
– И?.. – Кари подалась вперед, даже не пытаясь скрыть свое любопытство.
– Больше вопросов, чем ответов. По-прежнему никаких мыслей по этому южноамериканцу и при чем тут Фелл.
– Я не видела ни одного, ни другого, – покачала головой Кари. – Сожалею.
– Вы ведь это чувствуете, так? Все эти мелочи, которые не совсем сходятся? Я просто хочу получить ответы на кое-какие вопросы.
– Вы это напечатаете? – У Кари мелькнула безжалостная мысль о возможной конкуренции.
– Что? – Похоже, эта мысль не приходила Дэвиду в голову. – Да, думаю. Если только тут действительно что-либо есть. Но я доверяю своему чутью, понимаете? Иначе я не ушел бы далеко в своем ремесле.
Вздохнув, Дэвид внезапно стал выглядеть на все свои сорок три года. Похоже, он высказал все, что у него было, и в разговоре наступило неуютное молчание.
– Ну а вы что? – наконец снова заговорил Дэвид. – Что делает дочь Говарда Фейрли, разгуливая по трущобной стороне Баньян-Корта с записной книжкой и рулеткой?
При упоминании имени ее отца Кари едва не поперхнулась кофе.
– Я не сразу сообразил, откуда мне знакомо ваше лицо, – продолжал он. – Но я никогда не забуду, как он позвонил в редакцию и наорал на нас за то, что мы вам отказали. Обвинил меня в том, что я разбил вдребезги ваш шанс «обрести реальную опору в журналистике», в то время как сам для этого ничего не сделал.
– Я искренне сожалею, что отец так поступил. – Белая кружка оказалась недостаточно большой, чтобы спрятать пунцово-красное лицо Кари. – Я его об этом не просила.
– Ладно, проехали. – Дэвид махнул рукой, заканчивая тему. Его голос наконец лишился последних слабых ноток снисходительности. – Итак, вы скажете мне, что задумали?
Кари собралась с духом.
– Вы мне поверите, если я скажу, что охочусь за привидениями?
Дэвид рассмеялся. Этот смех не был жестоким, но было ясно, что он ей не поверил.
Затем он кивнул, удивив ее.
– Полагаю, вы выбрали для этого самое подходящее место.

* * *

Кари не могла сказать, заразил ли Дэвид ее своей уверенностью, и вскоре она была уже практически уверена в том, что совершила ошибку, пооткровенничав с ним. Составленная ею «карта» третьего, четвертого и пятого этажей была настолько полной, насколько это только было возможно, и все же она состояла по большей части из вопросительных знаков. Квартиры и запертые двери преграждали путь к дальнейшим исследованиям, и хотя все ее измерения не сходились между собой, Кари не могла сказать, то ли это сверхъестественные качества самого здания, то ли просто неточности в ее расчетах.
Кари бессильно опустилась на пол и привалилась спиной к стене у старой лестницы. Она не заплачет. Она не доставит своему отцу такого удовольствия.
– Эй, с вами все в порядке?
Голос был тихий и неуверенный, и Кари его не узнала. Но, обернувшись, она увидела перед собой лицо, которое уже видела. Вживую это обветренное лицо свидетельствовало о пережитых невзгодах, шедших вразрез с относительно молодым возрастом, а глаза светились умом. Футболка была не той, что Кари видела на видеозаписи, но такой же поношенной и линялой.
– Это вы! – вырвалось у нее, прежде чем она успела что-либо сообразить.
Тотчас же выражение лица незнакомца изменилось. Он отступил назад, его поза стала настороженной, а взгляд непроизвольно пробежался вокруг, словно ища пути к отступлению.
– Вы меня знаете? – с опаской спросил мужчина.
– Да. Я вас здесь видела. Я живу в этом доме. – Кари рассудила, что лучше не уточнять, как именно она его видела. – Вы делали измерения. В коридорах.
– А. Точно. – Он обдумал ее слова. – Так это были вы. Вы установили скрытые камеры?
Кари покраснела.
– Вы их видели?
– Да. – Мужчина кивнул. – Не уверен, можно ли это.
– Знаю. Извините.
– Не мне вас осуждать. – Раскрыв сумку, он показал свою камеру, затем протянул руку. – Дамиан.
– Кари. – Она пожала ему руку.
– Итак, Кари, что вы здесь тайно записываете?
Кари задумалась, мысленно перебирая всю ту ложь, которую можно было бы сказать. Ее уже тошнило от лжи.
– Я ищу танцевальный зал, – сказала она. Произнесенные вслух, эти слова прозвучали очень странно.
Дамиан тихо присвистнул.
– Вы считаете, это хорошая затея?
– Вам известно о нем? – В одно мгновение Кари вскочила на ноги, наэлектризованная любопытством. Ее новый знакомый просиял, очевидно, радуясь тому, что встретил родственную душу.
– Нет. Но, наверное, я понимаю, что это для вас значит. Пожалуй, я мог бы вам сказать, как найти то, что вы ищете. Но, полагаю, на самом деле вы этого не хотите.
– Как вы можете знать, чего я хочу? – ощетинилась Кари.
– Вы правы, не могу. – Дамиан смерил ее оценивающим взглядом. – Но я могу вам сказать, что пока что, судя по всему, это здание вас еще не заметило. Однако если вы будете упорствовать… Возможно, все изменится. Поверьте, вы этого не хотите.
Кари постаралась переварить его слова, понять их смысл. Наконец она кивнула.
– С этим я согласна. – Она тщательно обдумала свои слова, сознавая, насколько они важны. – Но я должна знать.
Дамиан вздохнул.
– Ладно.

* * *

Следуй за музыкой. Вот что он сказал, когда она рассказала ему все, что знала. Пространства здесь преодолеваются не только ногами. Здесь есть направления, которые не покажет ни один компас. Вслушивайся в темноту и следуй за музыкой.
И вот Кари сидела в темноте, напрягая слух. Она потеряла счет времени, но уже давно наступила ночь. На полу валялась забытая «История Уайтчепела». Ноутбук на столе был выключен. Статья отступила на второй план, по крайней мере на какое-то время. Можно будет найти какой-нибудь иной способ сделать себе имя. Это было нечто очень сильное. Жгучая потребность отыскать сердце этого места, пробраться сквозь туман истории к неприкрытой алчности и бесстрастной жестокости; мир, в котором людям позволяется страдать так, чтобы никто этого не видел, потому что так проще.  Кари постоянно сталкивалась с этим, еще с детства. Может ли она быть лучше, или ей также уготована эта судьба? Возможно, сегодня ночью она это узнает.
Вздохнув, Кари открыла глаза, хотя в комнате царил кромешный мрак. Ничего. Прошло уже почти полчаса, и она чувствовала себя полной дурой. Вытянув затекшие ноги, Кари встала и повернулась туда, где должен был быть выключатель.
Подождите. Вот. Нота, такая отдаленная, что она могла приплыть из другого здания. Вот еще одна. Тихая мелодия далекой виолончели. Встав, Кари закрыла глаза и направилась в сторону звуков. Шаг, еще один. Она знала, что стоит прямо перед стеной, затем сделала третий шаг, ожидая налететь лицом на штукатурку, но там ничего не оказалось. Каждое движение казалось дольше предыдущего; Кари без всяких усилий плыла по пространствам, спрятанным в углах Баньян-Корта, по невидимым коридорам и обрушившимся лестницам, направляясь к голым кирпичным стенам Уэстерленд-Хауса.

Кари узнала дверь, как только открыла глаза, хотя никогда прежде ее не видела. Внешне дверь выглядела ничем не примечательно, никаких золотых инкрустаций и затейливых узоров, но в ней чувствовалось качество. Дубовые панели, безукоризненно подогнанные друг к другу. Ручки и петли из кованого железа, смазанного, ухоженного. Замок выглядел устрашающе солидным. Тот, кто установил эту дверь, потратил уйму денег, чтобы сделать ее надежной.
Но она была не заперта. По крайней мере для Кари. Почему-то ее это не удивило.
Когда дверь распахнулась, музыка, которая вела Кари через все здание, разрослась до крещендо. Струнные пели синкопы над ворчанием басов, переплетаясь с нежными нотами духовых, и все это струилось в идеальном темпе три четверти. Теплый свет сотен газовых рожков, отражающийся от сверкающих позолоченных стен, принял Кари в свои объятия.
Она опустила взгляд на свои ноги, теперь обутые в мягкие атласные балетки, какие когда-то носила ее мать. Какие когда-то подарил ей отец. Впервые за долгое время балетки сидели у нее на ногах совершенно естественно, призывая ее кружиться на пуантах.
Конечно, никакого оркестра не было. Ничья нога вот уже больше ста лет не ступала сюда. Дверь мягко закрылась у Кари за спиной, и она осталась одна. Здесь было очень светло, полированный мрамор у нее под ногами отзывался эхом, несмотря на то что обувь у нее на ногах была очень мягкая и звуки шагов смешивались с тонкой гармонией вальса, естественным образом попадая в нужный ритм.
Все было покрыто искрящимися драгоценными камнями. Бриллианты, рубины и изумруды украшали каждый светильник, каждую стеновую панель, расставленные затейливыми линиями по всему залу. И из-под каждого захватывающего дух камня вытекала струйка крови.
Кровь медленно стекала по стенам. Собиралась на полу. Заполняла светильники, и они один за другим гасли. Кари ощутила липкость на своих руках задолго до того, как неспешный поток добрался до ее дорогих балеток и промочил насквозь атлас, побуждая ее танцевать.
Музыка продолжалась, теперь более быстрая, словно выражая презрение к происходящему. Она пульсировала сквозь тело Кари, задевая все струны ее души, требуя, чтобы она начала танец, заняла свое место в пропитанной кровью хореографии. Она никогда не представляла себе, сколько сил ей потребуется, чтобы стоять неподвижно, но она оставалась на месте, впитывая страдания и боль, пронизывающие все до последнего пенни богатство, которое построило это место. Место, которого никогда не существовало. Место, которому она идеально соответствовала.
Музыка умоляла танцевать, но Каролина Фейрли, покачав головой, откинулась назад и рухнула на пол. Не издав ни звука, она упала в приливную волну и почувствовала, как груз истории накатывается на нее, увлекая в глубину.

* * *

Дамиан ждал возвращения Кари. Ему не нужно было спрашивать у нее, что произошло. Что она обнаружила. У него в лице что-то изменилось, с ним тоже что-то произошло. Дамиан не сказал, что, а Кари не спросила, но он крепче стиснул свою камеру, не желая ее выпускать.
– Плакать не нужно, – сказал он, предлагая свою руку, чтобы Кари на нее оперлась.
Та вежливо отказалась.
– Да, – сказала она. – Он существует.
– Тебе пришло приглашение, – с опаской сказал Дамиан, протягивая ей карточку из плотной бумаги. – Пока тебя не было.
Кари чувствовала, что должна испытать удивление, недоумение. Но почему-то ей уже было известно, что в этом приглашении. Ей предстояло пойти на званый вечер.
– Дамиан, а ты идешь?
– Иду, – ответил он, заметно нервничая. – Но мне еще требуется кое в чем разобраться. Ночь будет длинная. Как ты себя чувствуешь? Это не… Ты по-прежнему ты?
Пожав плечами, Кари направилась к дивану.
– Кто может сказать это про любого из нас?
Ноги у нее были ватными от увиденного. Она сядет и будет ждать, мечтая о том, в каком наряде пойдет на ужин к Тобиасу Феллу. Может быть, следует предупредить Дэвида. Его не пригласили, но, наверное, он должен знать. Что ей надеть? Вот в чем вопрос. Разумеется, платье значения не имело. Имело значение то, что она наденет драгоценности.

Восьмая. Видеть существенное

Лора Локвуд. 
В прошлом Хенли-стрит, 52 

Лора терпеть не могла квартиру старика. Еще до того, как он умер, она оставалась для нее непроходящей головной болью. Но теперь, когда квартира стала свободной, казалось, старик из могилы продолжал разыгрывать с Лорой какую-то безвкусную шутку всякий раз, когда та пыталась сдать ее в аренду.
– А здесь мы видим ванную комнату. Оснащенную полноразмерной ванной и отделанную красивой плиткой.
В ванне оставались царапины от специального стульчика, на котором мылся старик, а плитка была испещрена оспинами дырок под поручни, установленные им. Лора постоянно предлагала хозяевам сделать ремонт, изгнать последние свидетельства пребывания предыдущего жильца, но те неизменно отказывались, предлагая Лоре и ее агентству сдать квартиру в ее нынешнем состоянии.
– Как с напором воды?
Потенциальными арендаторами была молодая пара, одежду которой можно было бы назвать убогой, если не знать, какой дом моделей ее предлагает. Когда пара только обратилась в агентство, Лора мысленно предположила, что мужчина работает в медиа-компании, принадлежащей его близкому родственнику, а женщина делает карьеру в преуспевающей рекламной фирме.
– Предложение практически идеальное. – Улыбнувшись, Лора взяла душ и повернула кран, выпуская мощный каскад воды. – Именно то, что нужно после напряженного рабочего дня в офисе…
Где они работали (если вообще где-нибудь работали), они не говорили. К счастью, они также ничего не говорили про различный ущерб, нанесенный квартире приспособлениями, посредством которых старик повышал свою мобильность. Справедливости ради нужно было сказать, что он был не таким уж и значительным: дырка тут, полоса содранной штукатурки там, кое-где царапины на бамбуковом полу. Вся беда заключалась в том, что речь шла о квартире по адресу Баньян-Корт, 21, а те, кто смотрел такие квартиры, хотели совершенства.
– Можно нам взглянуть на спальню? – спросил молодой мужчина, выразительно подмигнув своей спутнице с искренней верой в то, что Лора ничего не заметит.
Та, разумеется, заметила, но у нее были очень большие надежды относительно этой пары. Они не только ни словом не пожаловались на мелкие недочеты, которые неизменно запарывали все предыдущие просмотры; у них не было ни намека на то, что Лора уже начинала считать «истерикой 21-й квартиры». Возможно, ей наконец удастся снять со своей шеи этот риелторский камень.
Спальня была, по крайней мере, оформлена со вкусом, с широкими окнами от пола до потолка, выходящими на центр Лондона. Лора тщательно избегала привлекать внимание к открывающемуся виду, поскольку прекрасно сознавала, что в такой день, как сегодня, серые миазмы выхлопных газов образовывали отчетливо видимую ауру вокруг небоскребов «квадратной мили» . Хотя сама она уже давно привыкла к этому зрелищу, по собственному опыту она знала, что потенциальных арендаторов, представляющих себе Лондон более привлекательным, от него может стошнить.
Однако на этот раз Лора могла не беспокоиться, поскольку ее потенциальные клиенты прошли прямиком к двуспальной кровати и плюхнулись на нее, проверяя матрас.
– Да, я могу представить нас здесь. – Парень снова подмигнул своей спутнице, и та игриво хлопнула его по руке.
Лора старалась не обращать внимания на неприятное чувство, неизменно возникавшее у нее в спальне. Она только что не умоляла хозяев сменить кровать после смерти старика. Но приличные кровати стоят дорого, и, по-видимому, матрас класса люкс обойдется в такие деньги, какие ей не заработать и за целый год. Да, конечно, пусть лучше такая квартира пустует! Подобная ложная экономия действовала Лоре на нервы.
Пара лежала совершенно неподвижно, притворно закрыв глаза, изображая сон. В комнате стояла полная тишина, и Лора остро чувствовала звуки своего собственного дыхания.
Секунды складывались в минуты.
– Итак, – нарушила молчание она, – что мы…
Молодые люди разом уселись в кровати, словно получив электрический разряд. Мужчина издал звук, похожий на всхлипывание, а женщина просто молча смотрела перед собой.
Лора даже не стала спрашивать, в чем дело. Она прекрасно понимала, что произошло. Вздохнув, она проводила взглядом, как молодые люди схватили свои сумки и буквально выскочили из квартиры, захлопнув за собой дверь.
Лора осталась одна в безмолвной проклятой квартире. Похоже, ей суждено вечно показывать эту квартиру.

* * *

Лора печатала отчет о просмотре, клавиатура стучала неестественно громко. В это время года в конторе «Дин Бишопс» обычно бывает тихо. Разумеется, агентство продолжает работать, но летняя жара заставляет риелторов проводить как можно больше времени на природе; они предпочитают знакомить с загородными домами, чтобы можно было насладиться погодой. Коммерческая недвижимость сдается в холодное время года. Усугубляло дело то, что кондиционер работал из рук вон плохо, а несколько окон в офисе не открывалось. В ходу была шутка о том, что сами риелторы вынуждены ютиться в отвратительном здании, но Лора слышала ее уже столько раз, что ей было не смешно.
Допечатав отчет, она решила подобрать фразу, лучше всего описывающую то, что случилось в этот раз. Почему потенциальные жильцы сорвались так резко. Конечно, можно было бы написать: «Испугались призрака старого хрыча», но вряд ли кто это поймет. Естественно, Лора не верила в привидения, мысль эта была абсурдной, хотя она начинала подозревать, что в призрака постепенно превращается она сама.  Психологический и эмоциональный багаж, связанный с этой квартирой, начинал потихоньку вытекать из нее в словах и поведении, отпугивая людей. Это было разумное объяснение, хотя оно и не позволяло Лоре свалить злосчастную квартиру на кого-то другого.
Оставив отчет недописанным, она направилась в притихшую кухню. Лора никогда не любила старика, даже когда он еще был жив. До того как у него начались проблемы, он разговаривал с ней излишне фамильярным тоном, даже по телефону, и она сразу же невзлюбила его за это. Мистер Роберт Одли. Неприметное имя жильца, который и внешне был неприметным. Самым примечательным в нем был его друг, сэр Артур Чарльз, бывший генерал, рыцарь Британской империи. Почему именно он снял необычайно дорогую квартиру для мистера Одли, вместо того чтобы жить в ней самому – что ж, Лоры это не касалось, но когда здоровье старика начало ухудшаться, именно сэр Артур оплатил приспособления, которые облегчили его существование в квартире. Потом лекарства, медицинские аппараты и сиделки, поддерживавшие жизнь старика. Страшной трагедией явилось то, что сэр Артур умер первым.
Какими бы ни были конкретные причины – возможно, отсутствие юридического признания или мстительные родственники, – но старик не получил ни пенни из денег сэра Артура, когда того хватил инфаркт. А не имея других источников дохода помимо скромной пенсии, мистер Одли не мог сохранить за собой эту роскошную квартиру. Но не мог он и никуда уехать из нее, поскольку все необходимое для жизни застряло в ней вместе с ним, да и перебираться ему было некуда. Поэтому, когда платежи за аренду прекратились, на Лору взвалили неприятную ответственность выселить старика.
Она до сих пор хорошо помнила звонки по телефону. Сипящее, натужное дыхание, отчаяние в голосе старика, умолявшего ее. Он названивал снова и снова, бесконечно, хотя в положении дел с обеих сторон ничего не менялось. Лора всегда гордилась тем, что остается в подобных ситуациях беспристрастной, однако в этот раз это было уже слишком. Сначала ей было жалко старика, но под конец она прониклась к нему презрением. Этот жалкий старикашка бросил себя на милость той, которая не имела возможности ему ее даровать. Взвалил на нее ответственность, в то время как она была непричастна к тому, в каком положении он оказался. Это было просто несправедливо.
Старик умер где-то за неделю до того, как вызвали судебных приставов. От естественных причин, как гласило заключение, так что по крайней мере тут все было чисто. Тогда это показалось Лоре облегчением, но вот чем все обернулось. Она застряла в 21-й квартире точно так же, как под конец своей жизни в ней застрял старик.
Вернувшись за свой стол с кружкой зеленого чая, Лора продолжила печатать. На самом деле она не любила весь Баньян-Корт. Она одинаково хладнокровно оценивала обе половины, презирая и ту, и другую. Безразличные к окружающему богачи из передней половины не переставали выдвигать все новые требования, выполнять которые нужно было исключительно на их условиях, в то время как жильцы бедной части выплескивали непрерывный поток порчи имущества, задержек с арендной платой, мошенничества и выселений.
Лора не смогла бы точно сказать, какая сторона отнимает у нее больше времени. Но «Дин Бишопс» занималось таким огромным количеством квартир в Баньян-Корте, что в агентстве шутили, что истинным начальником Лоры был сам Тобиас Фелл. И в этом была определенная доля правды: он платил фирме большие деньги за то, чтобы все вопросы с недвижимостью решались быстро, профессионально и без лишнего шума.
Лора закончила отчет – указала в качестве причины отказа, что квартира не соответствовала ожиданиям клиентов, – и перешла к следующей работе: новому сообщению, которое нужно было отправить по электронной почте.

Это уведомление выдано в соответствии со статьей 21 часть 4 раздел А Закона о жилой недвижимости от 1988 года. 

Не желая набирать текст заново, она скопировала его из предыдущего уведомления о выселении. Вздохнув, Лора взглянула на календарь. Пять дней до того, как придется вызывать судебных приставов. Эту часть своей работы Лора искренне ненавидела. Ей еще ни разу не доводилось встречать пристава, который не был бы законченным мерзавцем, в чем был свой смысл. Суть профессии судебного пристава заключалась в том, чтобы тем или иным образом разбивать людям жизнь, а для того, чтобы преуспеть в этом ремесле, требовалось ожесточиться и не воспринимать боль и страдания, которые оно причиняло. Если человек начинает заниматься этой профессией, еще не будучи конченой сволочью, она его непременно таковым сделает.
Однако это было неизбежным злом, и отвращение Лоры не меняло того факта, что она должна была написать письмо в службу приставов.
Стоящий на полу компьютер ворчал ритмичными порывами, подобно хриплому свисту пылесоса. Лора потягивала чай и размышляла о квартире номер 21.

* * *

– Здравствуйте, агентство недвижимости «Дин Бишопс», с вами говорит Лора. – Фраза слетела с ее языка легко, маскируя раздражение тем, что ее отрывают от работы. Лора только-только приспособилась к работе в полной тишине, и блеяние телефона оказалось совсем нежеланным.
– Здравствуйте. – Голос был негромким, но твердым. – Я звоню из Баньян-Корта.
Только этого ей не хватало. Что это будет? Неисправный водопровод? Проблемы с электропроводкой? Сломавшийся водонагреватель? Делайте ставки. К этому времени Лора уже успела всего наслушаться.
– Чем я могу вам помочь, сэр? – учтиво поинтересовалась она.
– Я насчет чертежей.
– К сожалению, сэр, в наших архивах чертежей нет. Попробуйте обратиться в администрацию Тауэр-Хамлетс.
– Да, просто я… мне нужно их посмотреть. – В его голосе прозвучало отчаяние.
– Сожалею, – солгала Лори.
– А как насчет поэтажных планов? Планов квартир?
Лора ответила не сразу. Что-то в подсознании подсказывало ей, что она не должна делать этого. Быть может, что-то говорил мистер Фелл? Распорядившийся не выдавать строительные чертежи?
– Если вы снимаете квартиру через наше агентство, сэр, разумеется, мы пришлем вам ее план. Но, к сожалению, прислать вам планы других квартир мы не можем.
Кажется, получилось хорошо. Убедительно. На самом деле это выглядело разумно. Возможно, такой подход уже является официальной политикой агентства, а она просто забыла.
– Нет. Про свою квартиру я уже знаю. Мне нужно посмотреть, какие размеры в других местах.
Значит, какой-то чудак.
– Что ж, извините, но я ничем не могу вам помочь.
– Просто… Понимаете, тут что-то не так.
– Сожалею, что у вас сложилось такое впечатление. – Лоре не терпелось поскорее закончить разговор. – Но это официальная политика нашей фирмы.
– Нет, я хочу сказать, со зданием что-то не так.
Лора застыла. В голосе незнакомца была какая-то уверенность, отчего она крепче стиснула трубку. Потому что она поняла, что он имел в виду. Смутное ощущение, вызывающее мурашки по спине, от которого она безуспешно пыталась избавиться почти два года, сжатое в одно емкое предложение.
– Ч-что вы имеете в виду? – спросила Лора, чувствуя, как поставленный телефонный голос на мгновение покинул ее.
– Я провел кое-какие измерения. У меня есть записи, и они…
– Сожалею, сэр, но я ничем не могу вам помочь, – повторила Лора, на этот раз твердо, усилием воли прогоняя беспокойство прочь.
– Ну, – сказал неизвестный, правильно истолковав ее тон, – в таком случае благодарю за то, что уделили мне время.
Он положил трубку. Лора сидела молча. Ее сознание хотело задержаться на разговоре, разобрать его по частям, препарировать в поисках смысла. Вместо этого она прогнала этот порыв и вернулась к составлению закладной.

Хсск.
– Алло! – Лора говорила отрывисто, стараясь сохранить свой голос профессионально-вежливым, но в то же время выражая нетерпение.
Хсск.
Из трубки снова послышался этот звук. Механическое шипение.
– К сожалению, связь плохая, я вас не слышу, – в третий раз повторила Лора. День близился к концу, и ей уже было достаточно неприятных звонков. – Попробуйте перезвонить еще раз. Может быть, из другого места, где лучше связь.
Хсск.
– Всё, я заканчиваю разговор.
Хсск.
Положив трубку, Лора развернулась к компьютеру, чтобы продолжить работу. Но не успела она набрать и трех слов, как телефон зазвонил снова. Помедлив мгновение, чтобы выдохнуть злость, Лора схватила трубку.
– Здравствуйте, агентство «Дин Бишопс», – натянуто произнесла она. – Чем могу вам помочь?
– Да. – В голосе был легкий акцент, который Лора не смогла определить. – Тут проблема с одной вашей квартирой. Это в Баньян-Корте.

* * *

Двери Баньян-Корта всегда выглядели только что вымытыми, по крайней мере наружные. Лора тщательно привела себя в порядок, как поступала всегда, когда ее начинал одолевать стресс. Когда люди требовали от нее, чтобы она потратила на них время.  Подойдя прямиком к стойке, она внутренне застонала, увидев выходящего из служебного помещения улыбающегося круглолицего мужчину. Бейджик гласил, что его зовут «Джейсон».
– Все в порядке, мисс Недвижимость? – Джейсон ухмыльнулся, наслаждаясь своей несмешной шуткой, которой неизменно встречал Лору.
Ну почему это не Керсти? Если бы Лоре предложили дать сравнительную оценку трем консьержам, работающим в Баньян-Корте, Керсти без труда заняла бы первое место. Обаятельная, остроумная, профессиональная. Ничего этого о Джейсоне сказать было нельзя. Как будто недостаточно того, что квартира старика Одли никак не упокоится с миром.
– Мне нужен ключ от 21-й, – сказала Лора, стараясь сделать разговор как можно более кратким.
– Вот как? – Встав, Джейсон отправился за ключом, но на полпути обернулся. – Разве вы не показывали ее не далее как два дня назад?
– Это не просмотр. – А это не беседа.
Консьерж щелкнул пальцем, словно персонаж из мультика, вспомнивший про день рождения.
– Стук.
– Да.
Лора была не в том настроении, чтобы болтать ни о чем. Сначала просмотр, завершившийся впустую, затем странные звонки, теперь вот это. Она мастерски владела искусством разделять проблемы, выбрасывая их из головы, однако сейчас никуда нельзя было деться от того, что они начинали действовать ей на нервы. И все же Лора сохранила лицо спокойным.
– Я хочу сказать, мы всё проверили.
– И, судя по всему, стук не прекратился, поэтому позвонили мне. А поскольку он такой громкий, я должна убедиться в том, что не происходит ничего серьезного.
– Сам я туда не ходил, – сказал Джейсон, примирительно разводя руками. – Я посылал Макса, но он там никого и ничего не видел.
– Просто дайте мне ключи.
– Конечно. – Он бросил их на стойку. – Не хотите, чтобы я поднялся с вами? В конце концов, это же номер 21, правильно, где умер старый хрыч? Про-ооосто жуттть!
Лора бросила на него холодный взгляд. Очевидно, речь шла не о настоящем привидении, но все-таки нужно было бы захватить Джейсона с собой. Владелец номера 20 очень красочно описал звуки, доносящиеся из соседней квартиры, и если туда действительно кто-то проник, неплохо было бы прийти с кем-нибудь – пусть даже с Джейсоном. Но Лора не собиралась пугаться квартиры мертвеца. Она себе этого не позволит.
– Нет, – твердо сказала она. – Я и одна справлюсь.
– Ладно, но если через пять минут вы не позвоните, я поднимусь и проверю, что там у вас.
Ничего не ответив, Лора прошла к лифтам. Наверняка в квартире что-то сломалось, потому что владелец упрямо отказывается делать надлежащий ремонт. Возможно, лопнула труба, или что-нибудь обвалилось. Лоре хотелось поскорее разобраться, в чем дело. Пока что на этой неделе не проходило дня, чтобы она не вспоминала 21-ю квартиру Баньян-Корта. Обыкновенно ей выдавалось по месяцу покоя между просмотрами, но, похоже, сейчас судьба решила, что квартире требуется полное ее внимание.
Двери лифта открылись, и Лора вышла в чистый, хорошо освещенный коридор. Запах в воздухе говорил о том, что здесь недавно убирали. Лора быстро окинула себя оценивающим взглядом, убеждаясь в том, что платье и блейзер не помялись и не испачкались в метро. Ей предстояло иметь дело с людьми, перед которыми нужно выглядеть в самом лучшем виде.
Лора прошла быстрым уверенным шагом к номеру 21. При ее приближении из двери напротив появилась невысокая женщина в сшитом на заказ платье, смерившая ее хмурым взглядом. Серо-стальные волосы обитательницы 20-й квартиры были забраны назад, открывая бледное угловатое лицо, на котором застыло такое выражение, будто его обладательница определяла, кто сколько сто́ит, по одному только запаху.
– Вы здесь, чтобы разобраться с соседней квартирой. – В голосе женщины чувствовался скандинавский акцент. Наверное, шведский?
– Да. Лора Локвуд из агентства «Дин Бишопс». – Она не протянула руку, не желая показаться навязчивой.
– Человек на входе сказал, что там никого нет. Но он дурак. Вы должны проверить. Там было очень шумно. И я не видела, чтобы кто-нибудь выходил.
– Разумеется. Спасибо.
– Там раздался стук, – продолжала женщина. – Думаю, что-то упало. Шум воды. Затем крик. Или плач. Трудно сказать.
– Да, хорошо, огромное вам спасибо. Я очень благодарна…
– Скажите этому олуху внизу быть внимательнее, – отрезала старуха. – Не пускать сюда никого, кому здесь не место. Думаю, они приходят с задней половины. Вам также нужно быть внимательнее.
– Я… понимаю. Я постараюсь.
Кивнув, женщина закрыла дверь.
Лора достала ключ от номера 21.

В квартире царила полная тишина, как и должно было быть. Яркие лучи солнечного света проникали в окно, через дверь в спальню, и разрывали пополам полумрак прихожей. Лора постояла, давая глазам привыкнуть к контрасту между светом и темнотой.
– Эй, – негромко окликнула она.
Казалось, ее голос затих, едва успев сорваться с уст. Лора подождала, но ответа не последовало. Никаких звуков в глубине квартиры. Она определенно находилась здесь одна.
Убедившись в том, что никто на нее не набросится, Лора прошла в коридор и начала зажигать свет.
– Всё на своем месте. – Она поймала себя на том, что разговаривает вслух, ходя по квартире. – Столы так же, как и были.
К кому она обращается?
– Диван… никаких признаков того, что на нем сидели.
Лора никогда не говорила сама с собой. Но так было лучше, чем полная тишина.
– В ванне сухо. Следов протечки и заливания нет.
Это было нелепо. Однако своим молчанием она словно приглашала что-то другое его нарушить.
– Новых царапин и потертостей нет. Окна надежно заперты.
Лора выдохнула; последнее утверждение подкреплялось липкой жарой, заполнившей квартиру. Кондиционер не включался с последнего просмотра, а большие окна превращали комнаты в богато обставленную духовку.
Сев на диван, Лора достала из сумки бутылочку и отпила глоток противно теплой воды. Она подумала было о том, чтобы наполнить бутылочку заново, но жара давила на нее, отнимая желание вставать с места. По руке скатилась капелька пота, и Лора сделала еще глоток. Капелька повисела на запястье, затем сорвалась и беззвучно упала на лист белой бумаги.
Лоре потребовалось какое-то мгновение, чтобы сосредоточиться. Из-под дивана торчал уголок какого-то документа. Лора его подняла. Бумага была холодной, что должно было бы принести облегчение, если бы она так не испугалась. Похоже, это была страница из какого-то юридического соглашения. Два столбца плотного текста мелким шрифтом. Имена были тщательно зачеркнуты шариковой ручкой, но, судя по всему, это был полис страхования жизни. Компания была зарегистрирована в Соединенных Штатах, а внизу стоял красный штамп: «ОТКЛОНЕНО».
Лора уже несколько месяцев устраивала просмотры этой квартиры, показала ее десяткам потенциальных арендаторов. Бригада уборщиков наводила здесь порядок по крайней мере пять раз. Она лично изучила каждый квадратный дюйм. И этого листа бумаги здесь раньше не было. Лора провела большим пальцем по штампу, и его кончик стал красным от свежих чернил. Она убрала документ в сумку.
– Никаких признаков присутствия посторонних и материального ущерба, – вслух подвела резюме Лора, стараясь успокоить себя. – Здесь никого не было.
Неожиданный звук разорвал тишину пустых помещений, и Лора стремительно обернулась, моментально вспотев от страха. Хриплый механический шум, шипевший секунду, две секунды, затем оборвавшийся. Пауза, затем он раздался снова – свистящее дыхание какой-то машины. Лора посмотрела на закрытую дверь в спальню, из-за которой доносился этот звук ритмичными, ровными порывами. Она никогда в жизни не слышала, как работает аппарат искусственного дыхания, но ей всегда казалось, что он должен работать именно так.
У нее онемели ноги. Кое-как встав, она нетвердой походкой направилась к спальне. Ей нужно уходить отсюда. Женщина из соседней квартиры была права: сюда действительно проник кто-то посторонний. И сейчас он разыгрывает над ней злую шутку. Другое объяснение было просто невозможным. Если только все это не происходит у нее в голове. Во многих смыслах этот вариант был самым страшным, но по крайней мере его можно было принять. Такие вещи лечатся. Лора чувствовала, что ей нужно убедиться наверняка, но все равно никак не могла заставить себя протянуть руку и взяться за ручку двери в спальню. Она хотела этого. Это было ей необходимо. Узнать, что ее терзает. Жестокий шутник, ее собственный рассудок или…
Лора схватилась за ручку.
– Тебя не должно быть здесь, – произнесла она вслух. – Мистеру Феллу это не понравится.
БАХ!
Этот звук прозвучал у нее за спиной. Крутанувшись, Лора успела увидеть, как дрожит на петлях захлопнувшаяся дверь.
Бах! Бабах!
Нахлынул адреналин, включился инстинкт самосохранения. Лора попыталась бежать, но в панике поскользнулась на надраенном паркете. Ноги выскользнули из-под нее в тот момент, когда входная дверь открылась, и она увидела стоящую за ней фигуру.
– Мисс Локвуд, все в порядке? – окликнул голос Джейсона.
И в квартире номер 21 снова наступила тишина.

* * *

Стиснув в трясущейся руке кружку, Лора пила кофе. В конторе было уже не так тихо, как прежде, однако негромкий стук клавиш и приглушенные голоса Кристен и Хейди, говоривших по телефону, не могли ее успокоить. Это были коллеги, но не друзья, и при мысли поделиться с ними своими тревогами Лоре стало плохо. Она старалась прогнать прочь то, что увидела и услышала. С тех пор прошло уже два дня, однако пережитое по-прежнему находило путь в ее сознание, как только она оставалась наедине со своими мыслями. Лора не верила в привидения. Никогда не верила. И не собиралась верить. Но она также не хотела признавать себя сумасшедшей, а именно этим и была для нее потеря рассудка: слышать непонятно что, видеть призраки, постепенно терять способность верить своим органам чувств. Но существует ли третий вариант? В квартире никого не было, они с Джейсоном заглянули во все углы.
Свою роль играло и то, что работа, как назло, упорно освежала все это в памяти Лоры. Она уже столкнулась еще с одним доморощенным архитектором, ищущей строительные чертежи и распространяющейся о своих встречах; теперь это была уже девчонка Фейрли, допытывавшаяся у Лоры, что она видела.  Ничего! Лора ничего не видела. И так будет и впредь.
Это, а также то, что ей наконец пришлось нажать на спусковой крючок и отправить судебных приставов. Ей отчаянно хотелось сказаться больной, просто чтобы не появляться на работе несколько дней, однако у нее было очень много работы. Хотя с такими разорванными в клочья нервами Лора все равно ничего не могла делать.
Она подскочила от зазвонившего телефона, парализованная острым уколом страха, молча уставившаяся на аппарат. Хейди снял трубку и ответил своим протяжным лондонским говором. Откинувшись назад, Лора отпила глоток кофе. Он успел полностью остыть.
– Лора! – весело и жизнерадостно окликнул из противоположного конца конторы Хейди. – Это один из твоих! Из Баньян-Корта, так что не расстраивай босса.
Закрыв глаза, Лора выругалась про себя, прежде чем попросить Хейди переключить внутренний коммутатор. В данный момент ей не было никакого дела до того, что подумает Тобиас Фелл. Прошло еще несколько секунд, и телефон зазвонил снова. Только у нее. Стиснув зубы, она сняла трубку.
– Алло, Лора слушает. – Лора изобразила доброжелательность и обходительность, хотя не испытывала ни того, ни другого.
– Да-да, здравствуйте. – Голос был глубокий, но какой-то торопливый, словно звонивший боялся, что связь вот-вот оборвется. – Я звоню из квартиры 15, Баньян-Корт. Это ведь вы за ней смотрите, так?
– Более или менее. Ваш хозяин нанял наше агентство следить за вашей квартирой и в случае необходимости выступать в роли посредников. В чем у вас проблема?
– Это пятно. На стене в моем кабинете.
Итак, или случайное повреждение, или водопровод. Возможно, исправить проще простого, и тогда голова у нее снова заработает. А может быть, это обернется колоссальной головной болью.
– Так, какое именно пятно?
– Серое, – ответил мужчина. – Пятно серое.
Лора ввела адрес в базу данных, и на экране появилась информация о жильце. Леон Коупленд. Квартира 15. Возраст – тридцать восемь лет. Арендная плата вносится своевременно. Похоже, образцовый клиент.
– Простите, я имела в виду, каким веществом образовано пятно? Или оно появилось из самой стены?
– Второе. Оно внутри стены.
– В таком случае, возможно, это протечка. Это похоже на воду?
– Нет. Нет, это не вода.
– Тогда, вероятно, это канализационная труба. Мистер Коупленд, я приношу вам свои извинения. Мы незамедлительно…
– Водопровод тут ни при чем. Труб там нет. По нашей просьбе сантехник проверял. И это не канализация. Пятно серое. И не исчезает.
– Я понимаю, это крайне неприятно. – Лора чувствовала, что теряет нить разговора. – Но, наверное, лучше дождаться квалифицированного персонала…
– Пятно никуда не уходит! – В голосе мужчины прозвучала паника. – Я его оттирал, оттирал, а оно каждый раз появляется снова, и еще больше. Никакой трубы там нет, ничего нет, это просто стена, а пятно не оттирается!
– Хорошо, мистер Коупленд, я… э… – Ее охватила дрожь. – Я сейчас…
– Что за ней?
– За чем?
– За стеной! Что за стеной?
– Я… э… – Лора вывела на экран поэтажный план. Где там кабинет? – Похоже, эта стена отделяет вас от другой квартиры. Номер 71. В задней части здания.
– Это они виноваты?
– Не знаю… Что?
В трубке послышались гудки. Леон Коупленд бросил трубку.
Лоре стало плохо. Она встала, чувствуя необходимость подышать свежим воздухом. От отчаяния, прозвучавшего в голосе мужчины, почему-то ей стало не по себе.
Телефон зазвонил снова. Тяжело опустившись в кресло, Лора сняла трубку.
– Мистер Коупленд? – спросила она.
– Это агентство недвижимости «Дин Бишопс»?
Это был не Леон Коупленд. Голос был четкий, официальный. Чувствовалось, что этот человек не привык терять времени даром.
– Да-да. Говорит Лора Локвуд.
– У вас есть клиентка по имени Эдит Кинни?

* * *

Запах в квартире стоял ужасный. Лора настолько привыкла к запахам профессиональных моющих средств и благоуханию летнего зноя номера 21, что ожидала найти все то же самое в квартире, где жила Эдит Кинни. Но нет, здесь пахло человеческой жизнью, увядшей в стесненном одиночестве, и этот запах прочно держался на всех поверхностях, на всех волокнах изъеденного молью ковра.
Эдит Кинни. Лора даже не знала это имя. Тихая старушка, платила всегда вовремя, никаких проблем с ней не было. Никогда никого не беспокоила. Но теперь, узнав о ней, Лора прониклась к ней ненавистью. Ну почему ей вздумалось умереть именно здесь? Именно сейчас? У Лоры не осталось эмоциональных резервов, для того чтобы проникнуться жалостью к этой одинокой пожилой женщине, не осталось способности сострадать. Осталось только жгучее раздражение тем, что Эдит решила умереть в квартире, которой занималась Лора, и повесить на нее еще одну долбаную недвижимость с привидениями.
Лора одернула себя. Нельзя допускать подобные мысли. С нее достаточно уже одного номера 21, ей нельзя давать волю новой паранойе. Она увидела все, что было нужно. Провела опись имущества и сделала заключение: никакого серьезного ущерба квартире не нанесено, если не считать нескольких прожженных окурками пятен на ковре, но его все равно нужно было менять. И еще потребуется тщательная уборка, прежде чем квартиру можно будет снова выставлять на рынке. Как там называлась та служба уборки, услугами которой воспользовался в прошлом году Хейди в доме на Уиккер-стрит, где произошло убийство?
Полиция в своих расспросах была менее сдержанна, чем когда умер старик Одли. Полицейским не терпелось узнать, располагает ли «Дин Бишопс» информацией о других жильцах, проживающих здесь, и не сдавала ли миссис Кинни свою квартиру кому-то еще. Убедившись в том, что все ответы оказались отрицательными, они разозлились до грани агрессивности. У Лоры мелькнула было мысль, в чем дело, но она была слишком потрясена и не имела желания долго задерживаться на этой загадке.
Она стояла в гостиной, глядя на покрытое пятнами и протертое кресло, в котором умерла Эдит Кинни.
– Сожалею, но сострадать – это не моя работа, – пробормотала она.
Никто ей не ответил.

* * *

– До завтра, Локвуд! – помахав рукой, окликнул Хейди. Подхватив сумку, он направился к выходу.
Лора издала невнятный утробный звук, едва отметив его отсутствие.
В конторе снова наступила тишина. Было уже поздно – в такой час здесь не должно было никого оставаться. Лора понимала, что ей нужно уходить. Выспаться у себя дома.
Вскоре слабое свечение монитора, озаряющее ее лицо, осталось единственным источником света в помещении. Лампы дневного света под потолком зажигались от датчика, реагирующего на движение, однако примерно через десять минут они отключались. Лора даже не могла сказать, какой бессмысленной документацией она сейчас занимается; ее пальцы почти не двигались по клавиатуре.
Тихий писк известил о приходе нового сообщения на электронную почту. Лора механически его открыла. Оно было опять от службы судебных приставов: отправлена команда выселять очередного должника. Лора мысленно представила их, неумолимо направляющихся к цели в своем микроавтобусе, суровые лица, черные мундиры, создающие образ законного насилия. Ей стало дурно, словно они ехали к ней.
– Это моя работа, – сказала она, обращаясь к пустой конторе.
Ее взгляд вернулся к сообщению. К кому едут приставы на этот раз? Какого бедолагу на ночь глядя выставят из дома? Отыскав адрес, Лора застыла. Она долго смотрела на экран, стараясь убедить себя в том, что зрение играет с нею шутку, однако слова оставались теми же.
Приставы направлялись в Баньян-Корт, 21.
Почему она не обратила на это внимания раньше? Лора прокрутила предыдущие сообщения. Ну да, во всех них речь шла о квартире старика Одли. Пустовавшей уже несколько месяцев. Но этого же не может быть – она сама решила все юридические вопросы, не осталось ничего из ряда вон выходящего, что требовало бы участия судебных приставов. Так что же происходит?
Это ловушка.
Эта мысль возникла у нее в голове сама собой. Она была бесконечно абсурдной, но Лора не могла избавиться от нее. Ловушка на кого? На приставов? Устроенная кем, мстительным духом старика Одли?
Или самим зданием.
Лора полностью очнулась, мысли у нее в голове лихорадочно понеслись. Мигнув, ожили лампы под потолком, реагируя на то, как она сорвала с телефона трубку и набрала номер, указанный в конце сообщения. Лора ждала, слушая гудки. Слушая и слушая. Наконец включился автоответчик.
– Спасибо за то, что позвонили в службу судебных приставов. Часы нашей работы с…
Лора швырнула трубку на аппарат. Она переживает впустую. Нужно отправить сообщение, предупреждая о том, что произошла ошибка. В худшем случае приставы приедут, заставят сбитую с толку Керсти впустить их в квартиру, убедятся в том, что там ничего нет, и уедут. Если они заберут мебель, можно будет разобраться с ними завтра. Новые жильцы сегодня в квартиру все равно не въедут. Беспокоиться не из-за чего. Худший сценарий – ей сделают выговор за то, что она предоставила приставам неверную информацию.
Однако в глубине души тяжелым камнем оставалось чувство тревоги. Тут что-то не так. Необходимо предупредить приставов.

* * *

Лора шла пешком от станции метро «Уайтчепел» по пустынным улицам. Ей встречались лишь редкие прохожие, медленно бредущие по тротуарам, но все они были погружены в собственные мысли, лиц их в полумраке рассмотреть было нельзя. Машин не было, и в кои-то веки постоянный фон Лондона остался где-то вдали.
Не получив ответа на сообщение, отправленное по электронной почте, Лора решила остановить приставов лично. Их микроавтобус стоял на стоянке Баньян-Корта, занимая сразу два места. Поспешив к нему, Лора постучала в тонированное стекло водителя. Ответа не последовало, и она, прижавшись лицом к стеклу, разглядела, что внутри никого нет. Ночной ветер усиливался, со свистом огибая высокое здание, и этот звук чем-то напоминал крик. Внутренне собравшись, Лора направилась к входу.
– Эй! – окликнула она, когда дверь открылась. – Керсти?.. Джейсон?..
Ответа не было. За стойкой никого. Обойдя ее, Лора заглянула в маленькое служебное помещение. Там никого не было. Опрокинутый стул валялся на полу, телефон был разбит. Здесь произошла драка?
Успокоив дыхание, Лора направилась к лифту. Ждать его пришлось почти минуту, а когда двери наконец открылись, из кабины пахнуло жутким зловонием. На ковролине на полу виднелись два серых отпечатка обуви, единственный возможный источник запаха. Лора нажала кнопку пятого этажа, стараясь дышать неглубоко. Кабина с ворчанием начала подниматься.
Дверь в квартиру старика Одли была открыта. Не нараспашку, но достаточно, чтобы войти внутрь. Лора окинула взглядом коридор: никого. Ни приставов, ни консьержа, вообще никого, кто сказал бы ей, что то, что у нее перед глазами, происходит в действительности. Лора сказала было себе, что убежать еще не поздно, но тут двери лифта закрылись у нее за спиной с таким окончательным звуком, что она почувствовала: это неправда.
Убеждая себя в том, что приставы просто в квартире, что с ними все в порядке, Лора переступила порог и оказалась в полумраке номера 21.
– Есть… есть тут кто-нибудь? – Ее голос прозвучал едва слышно. Она не хотела, чтобы ее услышали.
Дверь закрылась за ней, замок тихо щелкнул, и Лора осознала, что это все-таки была западня.
Все двери в коридор были закрыты, и отсветы ночного города не проникали в него, чтобы рассеять плотную темноту. Нащупав выключатель, Лора лихорадочно пощелкала им, но если лампочки и были исправны, они никак на это не откликались. Она шагнула вперед, шаря в поисках стены, которую так хорошо знала, и ее пальцы задержались на отверстиях от крепления перил.
И тут Лора услышала. Услышала звук, который ждала с того самого момента, как вошла в квартиру. Медленное и равномерное шипение аппарата искусственного дыхания. Оно доносилось из-за двери спальни, пульсируя с неумолимой регулярностью маятника. На этот раз Лора поняла, что никто не постучит в дверь. Никто не придет ей на помощь.
– Просто уходи, – прошептала она. – Разворачивайся и уходи.
Быть может, если она постарается, если очень постарается, ей удастся не открыть ту дверь. И не увидеть, что за ней. Бежать, спастись, добраться до двери своего дома в…
Лора застыла. Где она живет? Внезапно она в этом засомневалась. Спала она одна, в этом она была уверена, ела одна, и, если попытаться, она смогла бы мысленно представить, где. Но смогла бы? Она вспоминает свой дом или тысячи фотографий недвижимости, с которыми имела дело по работе, наложившиеся на ее жизнь? Она должна где-то жить, существовать. У нее была своя квартира или даже дом. Но теперь этого не осталось. У нее всё отобрали. Посмотрев на ключи, слабо поблескивающие в темноте, Лора не узнала ни один из них.
Признав свое поражение, она схватила ручку двери в спальню и повернула ее.
В комнате оказалось светлее, но не намного. Окна были расшторены, и огни улиц внизу позволяли различить смутные очертания обстановки. На кровати лежала неясная фигура, полностью накрытая одеялом, от которого пахло антисептиком. Ритмичное шипение продолжалось, и фигура под одеялом поднималась и опускалась с каждым качком. Лоре не нужно было видеть лицо, чтобы догадаться, кто лежит под одеялом.
– Я… извините, – сказала она.
Хссссск.
– Я просто хотела выполнить свою работу.
Хссссск.
– Это… это я вас убила?
Хссссск.
– Нет. Нет, наверное…
Хссссск.
– Наверное, все мы в этом виноваты.
Хссссск.
Лора умолкла. Ее захлестнуло чувство вины, вырвавшееся оттуда, где она его прятала.
Хссссск.
– Что вы хотите? – Лора попыталась сделать свой голос требовательным, уверенным. У нее ничего не получилось.
Хссссск.
– Что я могу сделать?
Движение. Край одеяла приподнялся. Затем появилась рука, безжизненно свалившаяся с края кровати. Она была высохшей, сморщенной, тонкий пергамент кожи обтягивал черные прожилки вен. Рука что-то держала. Маленький прямоугольник кремовой плотной бумаги.
Лора медленно подошла к кровати и осторожно вытащила карточку из холодных окоченевших пальцев. Шум аппарата искусственного дыхания прекратился, и в комнате наступила полная тишина, какой она была всегда.
Лора посмотрела на послание, зажатое в трясущихся руках. Это было приглашение на званый ужин, в квартире у ее босса.
– Хорошо, – сказала она, всё понимая. – Хорошо.
Никто ей не ответил.

Девятый. Упрямое пятно

Леон Коупленд. 
Баньян-Корт, 15 

– О чем ты говоришь?
– Разве ты сам не видишь?
Леон Коупленд провел пальцем по кремовой стене своего кабинета, стараясь нащупать контуры пятна, на которое указывала Андреа.
– Если честно, нет, – сказал он. – Извини.
– Вот здесь оно начинается, и уходит сюда. Оно темнее. Как будто там внутри что-то серое.
– Я… ну, наверное.
– Гм, странно. – Она пожала плечами. – Отсюда его очень хорошо видно.
– Честное слово, я ничего не вижу.
– Наверное, все дело во мне, – вздохнула Андреа. – Я провожу здесь одна столько времени, и… Пожалуй, тут хочешь не хочешь, а начинаешь обращать слишком большое внимание на окружающую обстановку. Замечать разные изъяны.
– Я и так подумывал о том, чтобы здесь все перекрасить. Можно будет заняться и стеной.
– А разве мы можем перекрашивать стены?
Леон неуверенно молчал.
– Знаешь, – с легкой издевкой произнесла Андреа, – если бы мы купили местечко в Харроу, то могли бы делать там все что угодно. Если бы захотели, могли бы выкрасить даже лампочки.
– Анди, пожалуйста, не начинай, – недовольно поморщился Леон. Он опустил руку, оставив мерзнуть плечо Андреа.
– Ну хорошо. – Она достала из кармана кардигана пачку сигарет. – Это была лишь шутка.
– Понимаю, понимаю. Просто… ты же знаешь, какое большое значение имеет для этих людей внешний вид. Нужно выглядеть  преуспевающими.
Андреа стало стыдно; она видела, как переживает из-за своего нового положения Леон, и понимала, что от возвращения к былым спорам становится только хуже. Она твердо решила молчать и не начинать все сначала.
– А разве владеть собственным домом – это не свидетельство успеха? – сказала Андреа, тотчас же нарушая данный себе зарок.
– Ну же, Анди. Ты думаешь, совет директоров отнесся бы с уважением к крохотной халупе на самой окраине?
– Ну, это уже их проблемы. – Приблизившись к стене, Андреа обвела контуры темного пятна.
– Разумеется, но только благодаря им мы можем позволить себе выбирать. А ты можешь тратить все свое время на приготовление своего навороченного мыла.
– Boutique toiletries , покорнейше благодарю, – ответила Андреа с отточенной улыбкой, к которой прибегала, когда разговор заходил о финансовой стороне ее бизнеса. – И было бы гораздо проще, если бы у меня было больше места, если бы я могла немного расшириться.
– Обещаю, через год-два я буду зарабатывать столько, что мы сможем купить что-нибудь действительно приличное. И как знать, может быть, именно в этом году твое мыло выстрелит. – Леон улыбнулся. – В переносном смысле.
– Ну хорошо, хорошо, – сдалась Андреа. – Думаю, нам пора закончить. И я не вижу ничего плохого в стремлении видеть кабинет без недоделок.
– Находиться здесь буду в основном я. А я никакого пятна не вижу.
Какое-то мгновение они молча созерцали кремовую стену. Затем Андреа развернулась и удивила мужа поцелуем. Тот рассмеялся, ответил ей, и напряжение спало.
– Замечательно. – Андреа вспомнила про незажженную сигарету в руке. – Я буду на балконе. Кстати, разве тебе не нужно работать?
– Пока что работы у меня мало.
– Они все еще проводят свою «реорганизацию»?
– Да, как только этот этап реструктурирования завершится и мы разберемся в новых приобретениях, мне придется заняться организацией взаимодействия… – Леон бросил на нее взгляд. Андреа хотелось надеяться, что глаза у нее не совсем остекленели.
– Иди курить, – улыбнувшись, покачал головой он.
Андреа не могла скрыть своего облегчения.
– Спасибо, я тебя обожаю!
Когда она снова просунула в дверь голову, чтобы спросить у него насчет ужина, она увидела, что он стоит у стены, проводя по ней пальцем, словно ощупывая контуры пятна.

* * *

– Ну вот, теперь получше.
– Как скажешь.
– По-моему, оттенок практически полностью совпадает.
– Да. – Однако Андреа, похоже, была не убеждена. – Да, кажется, неплохо. Оно исчезло.
Леон отступил назад, а Андреа снова прикоснулась к свежевыкрашенному месту, проверяя края. Она сосредоточенно нахмурилась. Глядя на то, как его жена в пропотевшем спортивном костюме ощупывает стену, Леон не сдержал улыбки. Но он понимал, что переезд дался ей нелегко. И меньшее, что он мог сделать, это закрасить «пятно».
– Оно здесь… – задумчиво произнесла Андреа. – Не знаю, но текстура другая, разве не так?
– Ну, я не собираюсь целыми днями гладить стену, так что, полагаю, все в порядке.
Последовала долгая пауза. Андреа обдумывала его слова.
– Да, – наконец сказала она, принимая решение оставить все как есть. – Ты прав. Спасибо. Я иду в душ. Да, и потом мне нужно будет обзвонить потенциальных покупателей, так что на ужин я закажу что-нибудь на дом.
Еще раз поцеловав мужа в щеку, она вышла из комнаты.
– К тому же, – задумчиво произнес Леон, – теперь, когда я нашел нужную краску, мы сможем с ним разобраться, если оно вздумает снова вернуться.
Обернувшись, Андреа ему улыбнулась.
– Раз ты счастлив, я тоже счастлива.

* * *

– Тук-тук!
Подняв взгляд, Леон увидел в дверях сияющую Андреа.
– Привет, – попытался улыбнуться в ответ он.
– Обедать хочешь?
– Здесь или куда-нибудь сходить?
– Ну, у меня были мысли насчет нового вегетарианского кафе, но ты, похоже, занят.
– Да. – Леон окинул взглядом графики и отчеты, которыми был завален его стол. – Скорее всего, вырваться не смогу.
– Ничего страшного, я могу чего-нибудь тебе принести. Я слышала, рис с овощами там бесподобный.
– Спасибо. – Леон взял распечатку, надеясь, что он вел себя не слишком грубо.
– По крайней мере, у тебя появилась работа.
– Да, но… понимаешь… – Он с трудом сглотнул. Почему он так боится сказать ей правду? Его вины тут нет. – Вчера в новостях сказали… по-видимому, мы отравили воду в какой-то индийской реке. Я пытался разобраться, в чем дело, но… В общем, ничего хорошего.
Анди задумалась.
– Я хочу сказать, мы всё знали, когда ты поступал на эту работу. Нефтехимическая промышленность очень… Она бывает… – Андреа помолчала. – Подожди, тебя  ведь не смогут в этом обвинить, правильно? Ты же работаешь совсем недавно.
– На кого-нибудь нужно же будет свалить вину. Донована ведь нельзя уволить дважды.
– Но ты ведь ни в чем не виноват. Это несправедливо!
Леон неуютно заерзал на месте. Анди медленно выдохнула, стараясь вернуть свое хорошее настроение.
– Слушай, – хитро усмехнувшись, подалась вперед она. – А почему бы не переговорить с тем, кто живет наверху? Не сомневаюсь, он сможет все уладить.
– Убрав меня, –  покачал головой Леон. – К тому же, насколько я слышал, хоть мы с ним и живем в одном доме, можно считать, что мы обитаем на разных планетах – Откинувшись назад, он потянулся.
– Все будет хорошо.
– О да, знаю. – Леон кивнул. – Акции пойдут вниз, будет заявление для прессы, но жизнь будет течь своим чередом.
– В отличие от реки, – мрачно пошутила Андреа.
– Анди! – помимо воли рассмеялся Леон.
– Знаю, знаю. Это очень серьезно. Я все поняла. Просто я терпеть не могу, когда ты в таком подавленном состоянии. Это…
Она осеклась, и ее внимание оказалось приковано к какому-то другому месту.
– Анди, что с тобой?
– Малия приходила вчера? – отрешенным голосом спросила она.
– Ты полагаешь, я сам пропылесосил квартиру?
– Нет, просто стена…
Обернувшись, Леон застыл. Вот оно, пятно. Ясное, как божий день. Почти полтора фута в поперечнике, сероватая заплата на яркой краске. Как он до сих пор его не заметил?
– Твою мать!..
– О, значит, теперь  ты его видишь. В отличие от Малии, полагаю.
– Я… Ну, стена была только что окрашена. К тому же разве она занимается стенами? – Леон все еще не пришел в себя после появления пятна.
– Кухню она всю протерла, когда ты забрызгал ее кока-колой. Я полагала, Малия должна была хотя бы попробовать его оттереть.
Теперь, когда он также заметил пятно, Леон удивился, как сдержанно отнеслась к этому жена. Его это потрясло.
– Хочешь, чтобы я снова ее вызвал?
– Пожалуй, нам нужен специалист.
– По крайней мере, я с ней поговорю. В худшем случае, я всегда смогу сам этим заняться. – Леон провел пальцами по стене, стараясь обнаружить разницу в текстуре, о которой говорила жена.
– Время у тебя будет? – скептически спросила та.
– Найду.
Пожав плечами, Андреа направилась на кухню. Леон сосредоточенно смотрел на пятно на стене. Внезапно острая боль пронзила его ногу. Опустив взгляд, он увидел, что с силой втыкает в штанину кончик ручки. Леон успел отдернуть руку, прежде чем проткнул кожу до крови, и, сделав над собой усилие, заставил свою судорожно оцепеневшую руку положить ручку обратно на стол. Похоже, он сам не отдавал себе отчета в том, какой у него сильный стресс.
– Знаешь, пожалуй, я пойду с тобой, – окликнул Леон жену.

* * *

– Где ты достала краску? – окликнул через плечо Леон.
Ответ последовал не сразу, затем в дверях появилась Анди, в забрызганном фартуке и с руками, пахнущими пачулями.
– Извини, что ты спросил?
– Краска – где ты ее достала?
Она недоуменно склонила голову набок.
– Я думала, краска у тебя есть.
– Есть. – Леон выпрямился, отведя в сторону кисть, с которой капала краска. – Но только теперь она совсем другая.
– А по-моему, такая же.
– Да нет, то была густая эмульсия, а это… Я хочу сказать, она совсем жидкая. Ничего не закрашивает.
Леон провел кистью по пятну, оставив на нем кремовую полосу, но с таким же успехом он мог брызнуть на него водой.
– Ну, – нисколько не смутилась Андреа, – больше краску я не покупала. Так что если только кто-то не проникает в дорогие квартиры и не оставляет банки с…
Леон бросил на нее такой взгляд, что улыбка замерла у нее на устах.
– Все в порядке? – внезапно встревожилась она.
Чувствуя подступающую к горлу тошноту, Леон тяжело сел. Всему виной обед? Или это уже дает знать о себе стресс? В периоды стресса у него всегда начинались проблемы с желудком. Перед собеседованием о приеме на последнее место работы он почти час проторчал в туалете.
– Я просто хочу убрать это пятно, – наконец сказал Леон. – Я знаю, как оно тебя раздражает.
Подойдя к стене, жена так близко склонилась к грязно-серому пятну, что Леон непроизвольно отпрянул.
– Я хочу сказать, мне оно не нравится, Леон, это очевидно, но если ты плохо себя чувствуешь…
– Знаю, знаю. Я просто хочу, чтобы тебе было здесь уютно. В этой квартире.
Андреа улыбнулась.
– Ты здесь, поэтому мне уютно. – Она помолчала. – Но я ее никогда не полюблю, Леон. С пятном или без.
– Ну, я предпочитаю, чтобы пятна не было, – объявил Леон, поднимаясь на ноги.

* * *

– Мистер Коупленд?
– Я вас слушаю. Чем могу вам помочь?
– Это… э… это Сюзи. – Тонкий голосок ревел по громкоговорящей связи. – Из «Несправедливости». Мы обеспечиваем вам связь со средствами массовой информации.
– Да, Сюзи, мне известно, кто вы. Что вам нужно?
– Всю эту неделю пресса постоянно обращается к нам в связи с событиями на реке Ист-Рапти. Мы просто хотели убедиться в том, что вы получили от нас рекомендации по тому, как отвечать.
Леон перестал оттирать стену, в руке у него по-прежнему была зажата губка в мыльной пене.
– Да-да. Мы всё получили.
Он оглянулся на компьютер с непрочитанным сообщением, пришедшим на электронную почту.
– Так, хорошо. У вас есть какие-либо мысли?
– Да, конечно, – рассеянно ответил Леон. – Кажется, все выглядит не так уж и плохо?
Он подошел к столу, соображая, как открыть почту, не трогая компьютер грязными руками. Его взгляд скользнул на маленькое ведерко, но от грязи вода уже помутнела, и при мысли о том, что губка снова впитает в себя всю эту дрянь, ему стало не по себе. Леон стоял, не в силах принять решение.
– Вы меня поняли?
– Э… нет, – сказал Леон, внезапно поймав себя на том, что не слушает свою собеседницу. – Вы не могли бы повторить еще раз?
– Конечно, – произнесла Сюзи с бесконечным терпением сотрудника, общающегося с очень важным клиентом. – Я только сказала, что, поскольку ваша роль не должна была привлекать внимание прессы, мы с радостью предложим свои рекомендации и указания.
Сюзи сказала что-то еще, но Леон уже думал о том, что придется вызывать сантехника. Раз это пятно появляется снова и снова, в стене что-то есть, правильно?
– Отлично. Спасибо за то, мистер Коупленд, что уделили мне время.
Щелчок в трубке оставил Леона стоять в тишине, по-прежнему рассматривая зажатую в руке губку. Он перевел взгляд с нее на стену и обратно. Теперь пятно казалось гораздо темнее, но только потому, что было влажным. Да еще обработанным средством для мытья посуды. Многие интернет-странички домашних умельцев клятвенно заверяли, что ничего лучше не бывает. Конечно, надо будет подождать, когда все высохнет, и только тогда можно будет узнать наверняка, исчезло ли пятно. Но сперва Леон собирался пройтись по нему еще несколько раз. Чтобы уже наверняка.
Леон вытер руку о лоб, оставив под волосами лужицу из пузырьков. Он бросил взгляд на компьютер. Этим он займется позже. Первым делом нужно очистить рабочее пространство. Затем можно уже заняться общей ситуацией.
Леон снова принялся оттирать стену.

* * *

– Что это за запах? – поморщилась Андреа.
– Гм?
– Здесь воняет.
– Ой, извини. Я думал, уксус тебе нравится.
– Да, на жареной картошке. Но мне не хотелось бы, чтобы им провонял мой дом.
– Извини, – повторил Лен, пожимая плечами. – Сантехник сможет прийти только через несколько дней, вот я и решил попробовать.
– Это… это что такое?
– Ты же в мыле большая дока, ты должна знать.
– Я очищаю лица видных персон, а это все гораздо… э… грубее, чем то, с чем мне приходится иметь дело.
Она ткнула носком туфли коробку с яркими разноцветными бутылками, каждая из которых была украшена энергичными обещаниями. «МАКСИМАЛЬНАЯ СИЛА». «УНИЧТОЖАЕТ ПЛЕСЕНЬ». «НИКАКОЙ ГРЯЗИ».
– Ну, если честно, на мой взгляд, от химических реактивов стало только еще хуже.
Наступила гнетущая тишина. Какое-то мгновение Леону казалось, что жена пошутит насчет реки в Индии, чтобы снять напряжение, однако она молчала.
– Знаешь, – задумчиво промолвил Леон, – когда я был маленьким, у моей мамы была подруга Тори. На самом деле она приходилась ей троюродной сестрой, но они знали друг друга всю свою жизнь. Когда я познакомился с Тори, у той было много кошек. Почему – не знаю, но моя мама всегда злилась на кошек, как будто их не должно было там быть. А мне они нравились. Я хочу сказать, а как же иначе, я ведь был маленький. Но в доме Тори вечно сильно воняло. Ужасно, резко, въедливо. Тогда я не знал, что это такое, но недавно я читал про уксус и наконец сообразил, в чем дело. С помощью уксуса оттирают кошачью мочу. Вот чем воняло у нее в доме: кошачьей мочой и уксусом. Дикость, правда? Мне тридцать восемь лет, а я по-прежнему узнаю что-то новое про свое детство.
Он обернулся к Андреа, но той уже не было. Оно и к лучшему. Леон не смог бы сказать, хотелось ли ему развивать свою мысль и дальше. Следовать за полузабытым чувством отвращения, боязни испачкаться. Этот постоянный удручающий запах и сознание того, что ты не распоряжаешься своим жильем. От этого нельзя бежать.
Покачав головой, Леон снова плеснул на тряпку уксус. Все в порядке. Скоро придет сантехник и положит всему конец. Расползающееся пятно смотрело на него, терпеливое и бесстрастное.

* * *

– Здравствуйте!
Леон выдавил приветствие сквозь зубы, стиснутые в глубоком раздражении. Его взгляд не отрывался от стены.
– Мммм. Да, Сюзи, что вам нужно?
Пятно вернулось, теперь уже практически черное на мягкой кремовой краске остальной стены.
– Да, я знаю.
Он был абсолютно уверен в том, что оно исчезло, оттертое со стены, но оно не только вернулось, но, кажется, стало еще хуже.
– Извините, когда мы договорились об этом?
Леон неуютно сместился, стараясь зажать телефон плечом. Он внимательно изучил пятно. Оно стало не только темнее; теперь оно казалось… каким-то выпуклым.
– Я хочу сказать, меня нельзя назвать… как это называется? Вроде фотогеничного, но только на видео?
Он опустил взгляд, представляя, как его снимают. Костюм его был испачкан и заляпан от постоянной борьбы с пятном, в гораздо большей степени, чем он полагал.
– Да, совершенно верно. На экране я выгляжу неважно. Подождите.
Снова сдвинувшись в сторону, Леон положил телефон на стол и ткнул кнопку громкоговорящей связи. Раздался раскатистый голос Сюзи. Похоже, он случайно увеличил громкость до максимума.
– …просто короткое интервью. Как мы уже с вами говорили, вы здесь самый высокопоставленный руководитель, поэтому необходимо, чтобы с заявлением выступили именно вы. Мы подготовим основные тезисы. Мы настоятельно рекомендуем сделать упор на то, что причиной аварии стали низкие местные стандарты техники безопасности.
– Это правда? – спросил Леон, мысленно представляя себе, как он стоит перед объективом телекамеры, отчаянно пытаясь оправдать чужую ошибку… – Я полагал, что расследование еще не завершено?
– Мы абсолютно убеждены в том, что это правильная позиция. – В голосе Сюзи не было ни тени сомнения.
– Хорошо. – Леон не знал, что еще сказать. – Наверное, мне понадобится новый костюм?
– Прошу прощения?
– Не берите в голову. – Его взгляд уже остановился на ведре с чистящим средством. – Просто дайте знать, когда это будет.
– Непременно! Еще раз спасибо.
Щелчок – и она исчезла. Леон тяжело опустился в кресло, запах отбеливающего средства уже впитался в него, обволакивая со всех сторон. У него кружилась голова. Нужно подышать свежим воздухом.
Поднявшись на ноги, Леон принялся оттирать стену.

* * *

– Не понимаю.
Сантехник равнодушно пожал плечами.
– Как я сказал, никакой трубы нет.
– То есть? Извините, как, вы сказали, вас зовут? Джон?
– Типа того. – Сантехник снова пожал плечами. Его голос начинал действовать Леону на нервы.
– Тогда откуда протечка, если трубы нет?
– Точно. Нет.
– Нет чего? Протечки или трубы?
– Ни того, ни другого. Ни трубы, ни протечки.
– В таком случае, это что такое, черт возьми? – Леон в отчаянии указал на здоровенный участок стены, который теперь приобрел гнилой синюшно-черный оттенок.
Пятно было рыхлым и откровенно влажным, с маленькими комочками, которые могли быть кусками отвалившейся штукатурки или колониями разрастающейся плесени. Леона так и подмывало броситься его оттирать, но он сглотнул это желание. Он изо всех сил старался сдерживаться до прихода сантехника. И вот сантехник здесь. Он должен все исправить.
– Грязь? – наконец высказал свое предположение сантехник.
– Ну какая же это грязь? – взорвался Леон. – Вы только взгляните! Взгляните сами! Что-то проступает сквозь стену, это я вам точно говорю. И я хочу знать, откуда это. Я хочу это остановить. Объясните, отчего это происходит.
– Ну, это не труба. Тут у нас полная уверенность. А насчет остального… Это не моя епархия. Извините.
– Вы это серьезно? – Леону захотелось расплакаться, но он сохранил лицо твердым.
Какое-то время мастер молча обдумывал его слова.
– Полагаю, виной само здание.
– Что вы хотите сказать? – спросил Леон. Он постарался придать своему голосу строгие интонации, четкое предупреждение. Поджав губы, сантехник переменил тему:
– За стеной. Что там? Вы знаете? Другая квартира?
Леон молча покачал головой.
– Наверное, нужно узнать. Может, разберетесь с пятном. Но это не протечка. Никаких труб там нет.
С этими словами мастер взял сумку с инструментом и откланялся. Леон задумчиво постоял. Что там, за стеной?.. Он покачал головой.
Как только за сантехником закрылась дверь, Леон бегом вернулся в кабинет и карандашом ткнул в телефон, вызывая консьержа. Он потянулся было к телефону, но остановился, внезапно испугавшись, что его рука испачкана грязью, капающей со стены. Вместо этого он включил громкоговорящую связь.
– Дежурный консьерж слушает. – Тон был скучающий, деловой.
– Да, алло, это…
– Мистер Коупленд, рад вас слышать. Как дела у Янека? Он всё починил?
– Нет. На самом деле от него не было никакой пользы. Мне нужно поговорить с другим сантехником.
– С другим?.. – Консьерж попытался скрыть свое недоумение. – Мистер Коупленд, Янек знает систему водоснабжения этого здания лучше кого бы то ни было, кроме разве что тех, кто его возводил. В чем проблема?
– Он сказал, что трубы нет.
– Мм, повторите еще раз?
– Он сказал, что никакой трубы нет, поэтому мне нужен другой сантехник.
– Мистер Коупленд, – медленно произнес консьерж, словно его язык передвигался по минному полю, – если Янек говорит, что трубы нет, тогда любой другой мастер едва ли сможет…
Леон смахнул телефон со стола, обрывая своего собеседника. Он рухнул в кресло; сердце у него колотилось гораздо чаще, чем это можно было бы оправдать состоявшимся только что разговором. Леон молча сидел, уставившись на стену. В комнате стоял сильный запах, но это уже была не резкая, едкая вонь чистящих средств. Воздух наполнился терпким, плотным запахом влажной гнили. Леон уже дважды принимал сегодня душ, однако этот запах по-прежнему обволакивал его. Он посмотрел на свои руки, с потрескавшейся и покрасневшей за последние недели кожей, и напряг глаза, стараясь разглядеть, не перешла ли на него грязь с пятна. Временами Леон видел это, в зеркале или в стекле: свое отражение, перепачканное, облепленное плесенью, расползающаяся сырость, проникшая щупальцами глубоко внутрь, не оставившая ничего кроме пустой оболочки, до самых глаз заполненной зловонной водой.
Ощущение прошло, и осталось только непроходящее беспокойство.

* * *

– Что это?
– А на что это похоже, Леон? – измученным тоном спросила Андреа.
– Это похоже на то, что ты пытаешься его спрятать – вот на что это похоже.
– Я просто подумала, что незачем нам с тобой таращиться на него.
– Загораживать пятно шкафом, когда меня нет в кабинете, проблемы не решит.
– Это же просто пятно, – терпеливо промолвила Анди. – Я знаю, тебе оно неприятно…
– Это ты его заметила первая!
– Знаю, и мне оно тоже неприятно, просто… Сколько времени мы собираемся здесь прожить? Год – это не так уж и долго, Леон. Будет лучше, если мы просто перестанем обращать на него внимание. Тебе нельзя так переживать.
Наступило долгое молчание, затем Андреа попыталась сменить тему.
– Я тут на днях видела тебя по телевизору.
– Вот как?
– А ты что, думал, я пропущу, как моего мужа показывают в вечерних новостях?
– Твой муж всеми силами старается минимизировать негативные последствия того, что его компания отравила несколько сельских общин… Пожалуй, было бы лучше, если бы ты это пропустила.
– Ты же знаешь, что ни в чем не виноват.
– М-м-м. Я выглядел нормально?
– …Да.
– Что – да?
– Я хочу сказать, мне показалось, что ты вел себя… даже не знаю… странно.
– Странно?
– Понимаешь, ты говорил очень быстро, и в том, что ты говорил, по-моему, не было никакого смысла. Например, ты постоянно повторял про прорыв плотины, но тебе же сказали, что это произошло вдалеке от плотины.
– О, я… наверное, я просто думал о чем-то другом.
Андреа не на шутку встревожилась.
– Как дела на работе?
– Замечательно, – отмахнулся Леон. – Все выдохнется само собой. Я попотел перед телекамерами, а на самом деле только это и было нужно.
– Значит, ты просто козел отпущения?
– Такая у меня работа. Ты сидишь и получаешь деньги до тех пор, пока кто-нибудь не зайдет слишком далеко, и тогда ты падаешь. Если падение получается мягким, ты снова поднимаешься, если падение получается жестким, тебя выметают прочь, как Донована.
– Гм. – Андреа расстроилась, но это быстро прошло. – А что думают остальные?
– О, все просто в восторге. Альбертсон называет это моим «крещением» и не перестает рассказывать про свой  первый крупный скандал. Судя по всему, кровавые алмазы, хотя он упрямо настаивает на том, что это было лишь недоразумением.
– Серьезно?
– Да, поговаривают, что через несколько месяцев меня переведут на другую должность.
– Повышение?
– Не знаю. Вероятно, на такую же, но как знать.
– И тебя все это нисколько не беспокоит?
– Сейчас уже поздно что-либо изменить. К тому же это ты вечно отпускаешь глупые шуточки на этот счет.
– Дело не в этом.
– А в чем? Потому что кто-то определенно должен испачкать руки, чтобы ты могла швырять деньги на производство своего необыкновенного мыла.
Атмосфера между ними стала ледяной.
– Что ж, – презрительно бросила Андреа, – я рада, что ты с этим смирился. Полагаю, ты можешь тереть и дальше. В худшем случае, это будет пятном на моем послужном списке.
У Леона дернулись губы, и она тотчас же пожалела о своих словах, зависших в воздухе.
– Я ототру это пятно, – тихо произнес Леон. – Я его обязательно ототру.
Андреа помедлила мгновение, настраивая себя, затем покачала головой:
– Я консультировалась с психиатрами. Изучала клиники, специализирующиеся на обсессивно-компульсивных расстройствах.
– Я не…
– Тут стыдиться нечего. Ты помнишь Кристу? У ее приятеля такое же расстройство, и он…
– Анди, я знаю, что ты не хочешь жить здесь. Просто я…
– Леон, – тихо, но настойчиво произнесла она. – Дело не во мне. И ты это понимаешь.
– Я отодвину шкаф. Мы не можем просто не замечать это пятно.
– Замечательно, поступай как считаешь нужным. Просто, пожалуйста… – Андреа протянула распечатанный лист. – Я составила список. Пожалуйста, изучи его и позвони кому-нибудь из тех, кто в нем указан.
– Моя голова тут ни при чем. Я это знаю. И ты тоже это понимаешь.
Последовала долгая пауза.
– Я больше ничего не знаю, Леон. Честное слово. Но если ты будешь и дальше продолжать оттирать это пятно, я здесь не останусь. От всех этих запахов, от химикатов у меня раскалывается голова. Я не могу спать.
Леон ничего не ответил. Его взгляд не отрывался от руки жены. Он почувствовал, как у него подгибаются колени. Там, чуть ниже локтя, было характерное светло-серое пятно. К горлу подступила тошнота. Пятно расползалось.
– Хорошо, – наконец сказал Леон. – Я с этим разберусь.

* * *

Квартира номер 71. Потребовалось много сил, чтобы установить, что находится за стеной, и еще больше, чтобы найти дорогу в эту жуткую заднюю половину здания. Никто не хотел говорить о планировке этого места, но теперь это уже не имело значения. Леон пробрался сюда. Ему это удалось. Вот откуда, по словам сантехника, шла вся грязь. Он со всем разберется. Как и обещал.
Остановившись перед ничем не примечательной дверью, за которой царила полная тишина, Леон сделал глубокий вдох. Действительно ли он почувствовал этот запах? Едва уловимое зловоние? Оно доносится оттуда? Трудно сказать. Но Леон знал, что источник здесь, должен быть здесь. Это жуткое убогое место – именно то, что он ищет. То, что выталкивает к нему в квартиру страшную болезненную опухоль, находится внутри. Леон мысленно видел это – притаившуюся за дверью смертельную заразу. Зловонную нищету, породившую грязь, проникающую сквозь стены.
Собравшись с духом, он поднял кулак и постучал в дверь.

* * *

– Где ты был вчера вечером? – На лице у Андреа гнев боролся с беспокойством.
– Что ты хочешь сказать? Здесь, дома.
– До того. Когда я вернулась, тебя дома не было. Ты возвратился только после полуночи.
– Извини. Я думал, ты уже спишь.
– Это не ответ.
Муж не отвернулся, не оторвал взгляд от стены. Он провел по ней пальцем и скорчил гримасу, словно нащупав что-то скользкое и маслянистое. От него сильно несло запахом отбеливателя.
– В 71-й квартире.
– В нашем здании? – спросила Андреа, и гнев уступил место недоумению. – Мы их знаем?
– Знать некого. Квартира пустая. Совершенно пустая.
– Пожалуйста, Леон, просто расскажи мне, что происходит. Что…
– За этой стеной.
Он повернулся к ней лицом.
– Это из-за пятна, – обреченным тоном произнесла Андреа.
– Ты когда-нибудь бывала в задней половине здания? – отрешенным тоном продолжал Леон. – Это что-то. Ты знаешь, как живет вторая половина? Вот только это не половина, а значительно больше, не так ли? Но я был так уверен. Так уверен в том, что это там.
– Леон… – взмолилась Андреа. Ее вещи были собраны, она могла уходить хоть прямо сейчас, но она не могла оставить мужа в таком состоянии. Бог знает, на что он способен.
– Я стучал так долго. Несколько часов. – Леон показал свои распухшие, покрытые ссадинами руки, и Анди ахнула. – Но ответа не было. Я ждал, а затем решил посмотреть сам.
Она потянулась было к его разбитым рукам, но он их отдернул.
– Леон, только не говори, что ты взломал дверь.
– Знаешь, что я обнаружил внутри?
– Ну, ты сказал, что в квартире никто не живет, так что, полагаю, ничего.
Леон умолк, на мгновение сбитый с толку.
– Ах да. Но не просто ничего. Я обнаружил стену, Анди. Обратную сторону вот этой самой. И там ничего нет. Абсолютно ничего. Она чистая. – Он шагнул к ней, словно собираясь ее обнять, но в последний момент отшатнулся, не в силах к ней прикоснуться. – Ты понимаешь, что это означает?
Андреа ничего не сказала.
– Это означает, что это не может быть той же самой стеной. Там есть еще что-то. Между нами и 71-й квартирой. Что-то внутри  стен, что просачивается наружу!
У него на лице появилось торжествующее выражение, точно он разрешил все проблемы.
– Я ухожу, – объявила Андреа.
Лицо Леона исказилось от отчаяния.
– Что?
– Какое-то время я поживу у Кристы. Пожалуйста, позвони мне, когда хоть немного выспишься. И договорись о приеме у психиатра.
Голос Леона наполнился отчаянием, он судорожно ткнул в стену. Взглянуть Анди в глаза он не смог.
– Извини, я понимаю, что жить с этим трудно, но я все решил! Я разберусь с пятном, избавлюсь от него!
– Мне нет никакого дела до пятна, Леон! Я его теперь почти не вижу. Все дело в тебе. Ты нездоров.
– Нет, пятно ужасное, и запах…
– Меня беспокоишь только ты,  Леон. Все эти моющие средства, то, что ты бесконечно трешь стену и… – Голос Андреа дрогнул, она заплакала.
– Я все исправлю.
– Нет, – сказала Андреа, поворачиваясь к двери. – Не исправишь.
Леон поднял взгляд. Заставил себя взглянуть на него, на серое пятно, расползающееся по ее шее, по лицу. Проникающее в рот. Все дело в нем? Это оно заставляет жену говорить такие вещи? Леон попытался ухватить уходящую Андреа за руку, объяснить ей, что она перестала быть самой собой.
Но тут он впервые отчетливо увидел свою собственную руку. Она потеряла окраску, стала мертвенно-серой.

* * *

– Ты в моей руке?
Пятно лишь безмолвно источало какую-то жидкость. Сглотнув комок в горле, Леон почувствовал, что у него пересохло во рту. Ноги дрожали от страха и от голода. Он больше ничего не мог есть на кухне. Он уже проверил. Все было заражено.
– Что тебе нужно? Ты же должно чего-то хотеть. А может быть, Анди права. Ты не настоящее, это что-то у меня в голове заставляет тебя видеть, а в этом случае это можно как-то исправить. Лекарствами. Или в клинике, о которой говорила Анди… О господи, Анди! – Леон бессильно упал в кресло. В кабинете наступила тишина.
– Но если… если ты настоящее… и тебя больше никто не видит – теперь уже и Андреа, – это означает, что ты выбрало меня. Явилось по мою душу. Почему?
Леон знал ответ. Его взгляд скользнул по письменному столу. Свидетельские показания, отчеты, материалы расследования. Их было так много. Вот уже несколько дней он ни с кем не разговаривал, не отвечал на звонки и сообщения по электронной почте. Его выгонят с работы? Леон горько рассмеялся. Теперь уже слишком поздно. Он не тот, кого можно выгнать. Он стал другим.
– Это же бред! Я работаю над тем, чтобы все исправить. Мы очищаем реку, мы строим то, что предотвратит повторение подобного в будущем. Я еще не работал здесь, когда это произошло! Я в этом не виноват!
Толстая струйка гноя вытекла из-под покрытой серой плесенью штукатурки.
– Это несправедливо! Я этого не заслужил!
Леон крепче стиснул рукоятку молотка. Молоток все еще был закреплен ремешком в коробке с инструментом. Судя по всему, Леон им еще ни разу не пользовался.
– Убирайся! Дай мне оттереть тебя, иначе я сделаю так, чтобы не осталось никакой стены, где бы ты продолжало гнить!
Леон понятия не имел, сможет ли полностью разрушить стену одним молотком, но был готов попробовать. Если пятно просачивается изнутри, добраться до него можно только так.
– Это мой дом. Убирайся! 
Пятно отказывалось.
Издав утробный клич, проникнутый яростью и отчаянием, Леон с разбега набросился на него, обрушив молоток в самую середину. Стена распалась подобно мокрой оберточной бумаге, провалившись внутрь с влажным шлепком. Через мгновение зловонная серая гниль хлынула волной из черной дыры, сбивая Леона с ног. Его затянуло вниз, швырнуло на пол, а он, отплевываясь, тщетно пытался подняться на ноги, поскальзываясь на покрытом липкой грязью полу, не в силах ухватиться за стол, чтобы обрести опору. Запах не был похож ни на что, с чем он когда-либо сталкивался. Это был запах смерти, разложения, запах тысячи ядовитых плесневых грибков, бездумно выброшенных в окружающий мир. Он лез Леону в рот, протискивался сквозь сжатые зубы, врывался в нос и горло, наполняя его, убивая, уничтожая своей жуткой отравой.
Затем, так же молниеносно, запах оставил его, отрыгнул себя из горла зловонным гейзером, и Леон остался лежать на боку, слабо отплевываясь. У него во рту было что-то, оставленное липкой мерзостью. Грязными, мокрыми пальцами Леон вытащил и развернул белоснежную открытку.
Прочитав ее, он понял, что нужно сделать, чтобы снова стать чистым.
– Разумеется, Тобиас, – пробормотал Леон, сидя на полу в своем пустом кабинете, покрытом слоем засохшей грязи. – Разумеется, я приду на твой званый ужин. Я глубоко признателен за приглашение. До скорой встречи.
Большая капля серой слизи сорвалась у него из носа и упала на листок плотной бумаги, на котором было напечатано приглашение. Она оставила знакомое пятно.

Десятый. Круглые сутки

Джейсон Браун. 
Дебден, Чигуэлл-лейн, 6 
Шаги Макса всегда звучали громко. Шел он по коридору или совершал обход, даже ступая по мягкому ковролину жилых секций, Джейсон неизменно слышал его приближение. Макс носил высокие ботинки из толстой черной кожи, тщательно начищенные, хотя от долгой носки они сияли уже не так, как прежде, а темно-красные шнурки издалека казались черными. Они добавляли еще полдюйма к его и без того внушительной фигуре и являлись единственной деталью его наряда, неизменно выглядящей безукоризненно. Джейсон как-то спросил у него, где можно достать такие же ботинки, но Макс лишь рассмеялся и покачал головой.
– О, можно купить похожие, это да, – сказал он. – Но не в точности такие же. Такие ботинки нужно заслужить.
Макс так и не объяснил, как «заслужил» свои ботинки, а просто продолжал начищать их до блеска.
Конечно, из всего этого вовсе не следовало, что внешне Макс был неопрятным. Его бледный скальп был покрыт коротко подстриженными волосами, за формой консьержа он следил. Но сорочка красноречиво свидетельствовала об отсутствии умения обращаться с утюгом, пивное брюшко напирало на пуговицы кителя, и ему никак не удавалось избавиться от последнего миллиметра щетины.
Однако с точки зрения Джейсона эти детали говорили в его пользу. Керсти и Райан, остальные двое, дежурящие у входа в Баньян-Корт, неизменно выглядели с иголочки, отчего ему частенько становилось стыдно. Долгая дорога на работу на метро из Дебдена означала постоянную борьбу за идеальное состояние своей формы. Джейсон попробовал было переодеваться на работе, но если он вози форму в рюкзаке, она оказывалась мятой, а все время таскать туда-сюда полноценный чехол для костюма было слишком уж хлопотно. Джейсон даже попытался оставлять форму на работе, но получил за это строгий нагоняй от Тоби. Тоби, управляющий компанией по подбору персонала, внимательно следил за тем, чтобы своим внешним видом и поведением консьержи с первой минуты появления на рабочем месте соответствовали «престижной обстановке» здания, в котором работали. При этом сам он оставался в центральном офисе и форму не носил.
В общем, присутствие Макса поддерживало Джейсона, и он радовался тому, что их дежурства часто пересекались.
– Привет, Джейс, мечтаешь? – окликнул Макс, подчеркивая свой громкий голос размеренной поступью тяжелых ботинок.
– А? – Джейсон оторвался от планшета, на котором смотрел мультики. – Что стряслось?
– Тревога, к нам приближается придурок! – слишком громко, отчего Джейсону стало не по себе, произнес Макс и скрылся в крохотной служебной каморке за стойкой.
Подняв взгляд, Джейсон увидел входящего в здание человека. Металлический наконечник трости легко постукивал по мраморному полу. Джейсон узнал небесно-голубой костюм и аквамариновый галстук еще до того, как из-за стеклянной двери показалось лицо.
– Доброе утро, мистер Кандиду, – сказал он.
Жезуш Кандиду посмотрел на консьержа с таким выражением, словно проверял, гнилой ли овощ.
– Нет, – сказал он наконец. – Не доброе.
– Эй, – донесся из каморки театральный шепот Макса. – Спроси у него, не желает ли он приобрести для своей галереи одну сверхсмелую штучку.
Ничего не ответив, Джейсон посмотрел на мистера Кандиду, надеясь, что тот ничего не услышал.
– Потому что я как раз отложил в сортире здоровенный кусок современного искусства, может быть, он заинтересуется?
Джейсон попытался сдержаться, но его лицо растянулось в ухмылке, и у него вырвалось несколько сдавленных смешков. Мистер Кандиду смерил его взглядом, в котором к отвращению теперь примешивалось недоумение. Но безукоризненно одетый мужчина ничего не сказал и, постояв немного, просто развернулся и направился к лифтам.
– Господи Иисусе! Из-за тебя меня выгонят с работы! – Джейсон обернулся к приятелю, стараясь изобразить подобающее негодование.
– Во-первых, Иисус, как ты сам мог видеть, только что сел в лифт, – ухмыльнулся Макс. – А во-вторых, если я добьюсь того, чтобы тебя выставили из этой помойки, это станет лучшей услугой, которую я тебе оказал.
– Ну, вряд ли мои родные с тобой согласятся.
– Это все потому, что ты рохля, разве не так?
Джейсон отвернулся еще до того, как насмешка сорвалась с уст Макса, но все равно успел увидеть, как у того потемнело лицо.
– Это место прогнило насквозь, Джейс. С одной стороны мягкотелые хлыщи, с другой – вечно ноющее отребье. Вся разница в том, что эта половина гнили платит нам деньги. Только и всего. Помни это. – Усмехнувшись, Макс потянулся, и хруст суставов разнесся по фойе громким выстрелом.

* * *

Койка скрипела под весом Джейсона. Ее нельзя было назвать даже отдаленно удобной, но когда смена заканчивалась уже после закрытия Центральной линии подземки, других вариантов не было. Джейсон зарабатывал не те деньги, чтобы регулярно ночевать в гостиницах, и у него не было друзей в центральной части Лондона, кто мог бы предоставить ему место на диване. Узкая жесткая койка, которую с огромным трудом втиснули в каморку, явилась единственной уступкой начальства в той части должностной инструкции «круглосуточно дежурящих консьержей», в которой речь шла о «круглосуточном». Да и то соглашение было достигнуто только после того, как ребята убедительно доказали, что ее не видно из фойе даже при открытой двери.
Железный каркас был для Джейсона маловат, жесткий металл впивался ему в спину, но не давали спать в первую очередь мониторы. Экранов было с десяток, на каждый последовательно выводились изображения с различных камер видеонаблюдения, следивших за коридорами и лифтами Баньян-Корта. По крайней мере, передней половины. О задней Джейсон особо не думал. Это была не его проблема.
Мониторы означали, что даже при погашенных лампах под потолком Джейсон постоянно купался в монохромном свечении экранов – этот причудливый приглушенный свет затруднял процесс засыпания, и он часами смотрел на безмолвные коридоры. Время от времени по ним проходил кто-либо из жильцов, но такое случалось нечасто. Джейсон был практически уверен в том, что на некоторых этажах никто никогда не жил: это были инвестиции в дорогую недвижимость заморских олигархов и миллиардеров. В конце концов, это же Лондон; если человек живет  в купленной им недвижимости, очевидно, он недостаточно богат, чтобы по-настоящему себе ее позволить.
От стойки доносились монотонные интонации диктора, зачитывающего прогноз погоды, затем начался выпуск международных новостей. Райан во время ночных дежурств всегда слушал радио. Джейсон знал, что его одетый с иголочки коллега на самом деле проводил ночные часы, работая над сценарием, но он утверждал, что негромкое бормотание помогает ему сосредоточиться.
Джейсон скользнул взглядом по мониторам. Макс совершал обход пятого этажа, походка его была ровной и уверенной. Джейсон не смог бы сказать, зачем в такой поздний час нужно двое дежурных, но расписание составил Тоби, и он не собирался поднимать по этому поводу шум. К тому же ему нравилось, когда Макс рядом. Джейсону никогда не доставляли особого удовольствия ночные обходы. Коридоры Баньян-Корта казались ему слишком притихшими, слишком длинными. Ему постоянно чудилось, что он слышит доносящиеся приглушенные голоса из-за закрытых дверей – один раз даже из-за двери пустой кладовки, – а от того, как заглушал его шаги толстый ковролин, у него сводило зубы. Макса же подобные страхи не мучили.
Джейсон наблюдал за тем, как его приятель прогуливается по коридорам, помахивая дубинкой. По словам Макса, дубинка была антикварной – настоящая дубинка полицейского Викторианской эпохи, доставшаяся ему от «предков» (как рассудил Джейсон, от какого-нибудь прадедушки). Она была из тяжелого полированного дерева и всегда казалась прохладной, даже в жару. Формально Макс не имел права носить ее прилюдно, но никто ничего не говорил, а причин ее использовать у него не было. Но для него это был символ, своего рода талисман. Джейсон полагал, что жильцам это должно нравиться – твердое заверение в том, что кто-то готов защитить их безопасность. По крайней мере, никто не жаловался.
– Ты должен выяснить для себя, каким образом ты хочешь изменить мир, – сказал Джейсону Макс, когда впервые принес дубинку. – А когда ты это выяснишь, держи ее при себе. Лично я хочу изменить мир, разбивая головы тем, кто пытается его разрушить.
Макс много рассуждал на эту тему, и у него определенно имелось твердое мнение относительно того, кто пытается «разрушить» мир, но Джейсон не мог отрицать, что даже он сам испытывал чувство безопасности, глядя на то, как эта тяжелая палка, покачиваясь из стороны в сторону, передвигалась по зданию. Отвернувшись к стене, он заснул.

* * *

Джейсон неохотно открыл глаза. Было время, когда он ощутил бы панику и смятение, проснувшись в незнакомом месте. Однако сейчас узкая койка и тесная комната настолько глубоко запечатлелись у него в сознании, что он, просыпаясь здесь, чувствовал себя спокойно и привычно. На самом деле ему не нравилось, насколько привычно он себя здесь чувствовал.
Нащупав телефон, Джейсон проверил, который час. Окон в каморке не было, поэтому с погашенным светом и закрытой дверью определить время было невозможно. Экран показывал 5.12. Мысленно застонав, Джейсон начал подниматься. До первого поезда метро оставалось еще около часа, но ему нужно успеть приехать домой, чтобы принять душ и позавтракать… прежде чем возвращаться на следующее дежурство. Горько вздохнув, Джейсон принялся искать ботинки.
– Хорошо поспал?
При звуках голоса Макса Джейсон вздрогнул. Оглянувшись, он увидел своего приятеля сидящим на стуле, обращенном к мониторам видеонаблюдения, однако развернут Макс был к нему. Свечение экранов сзади оставляло его лицо в тени за исключением блестящих глаз.
– Я… пожалуй. Конечно. Ты смотрел, как я сплю? – Этот вопрос должен был прозвучать как шутка, однако вместо планируемого смеха прозвучал нервный кашель.
– Присматривал, – ткнул большим пальцем в ряд мониторов за спиной Макс.
– Понятно…
– Что-то назревает. Я это чувствую.
Джейсон постарался вытереть сон из глаз. Он еще недостаточно проснулся для этого.
– Что… я хочу сказать, ты что-то увидел или?..
– Что-то набухает. Как я уже сказал, я это чувствую. – Макс непроизвольно протянул руку к дубинке на поясе. – Я носом чую это отребье.
– Но эти люди не… – Поймав предостерегающий взгляд Макса, Джейсон осекся.
– Только не начинай распускать нюни! Это не они платят тебе жалованье, так что можешь не притворяться, будто ты их любишь или уважаешь. Те, кто живет на той стороне, Джейс, это отребье, сброд. Если за ними не следить, они скапливаются во всех щелях и трещинах. Будь моя воля, я бы их всех прогнал к чертовой матери.
– Макс, они тоже здесь живут, – примирительно пробормотал Джейсон. Учитывая свое собственное финансовое положение, он порой гадал, как близок к тому, чтобы в глазах приятеля опуститься до такого же уровня.
– То же самое здание. Другой мир. Это никчемная обуза без гроша за душой, Джейс. Отребье. И чем скорее ты это поймешь, тем лучше.
– У тебя сегодня хорошее настроение.
Не в первый раз Джейсон слушал разглагольствования Макса насчет обитателей задней половины Баньян-Корта, но обыкновенно у него была возможность сначала хотя бы сварить себе кофе. Интересно, что толкнуло его приятеля сейчас. У Макса имелось свое мнение относительно практически всех, кто не платил ему деньги, причем особый гнев у него вызывали «хиппи, левые, шовинисты, бомжи, извращенцы, нытики и долбаные профсоюзы», причем обо всех них он мог распространяться часами, размахивая своей дубинкой, словно дирижерской палочкой. Джейсон поддакивал и кивал, мысленно гадая, почему Макс, гордо называющий себя «рабочим классом», ставил себя неизмеримо выше тех, кого без устали ругал.
Но на самом деле Джейсон не имел ничего против этих гневных тирад. Разумеется, в глубине души он с ними не соглашался, но Макс был старше него по меньшей мере на пару десятков лет и временами напоминал ему его деда, старика с красным лицом, критикующего всё и вся, в последние годы перед смертью. К тому же Джейсон помимо воли находил некоторое удовлетворение в том, что человек, ненавидящий всех, выбрал его в качестве друга.
– Что-то назревает, – нахмурившись, в третий раз повторил Макс и отвернулся. – Я это чувствую. Как и они, но только они слишком глупы и не обращают на это внимания.
Он сидел, уставившись на мерцающие экраны, на которые попеременно выводились коридоры здания. В тесной каморке от присутствия двух человек стало неуютно и влажно, воздух наполнился запахами, которые в сознании Джейсона ассоциировались с Максом: машинного масла и обувной кожи. Ему нужно было выйти на свежий воздух.
– Как скажешь, дружище, – сказал Джейсон. – Мне пора на метро.

* * *

Вообще-то, добраться от Уайтчепела до Дебдена было не так уж и сложно, однако в зависимости от того, как стыковались между собой в каждый конкретный день различные транспортные системы, дорога могла занять и полтора часа.
Но Джейсона выматывало не время. Было в долгой поездке в громыхающем поезде через пригороды и окраины что-то угнетающее. Одни и те же ориентиры, день за днем проплывающие за окном, снова и снова, отмечающие промежуток времени между работой, не доставляющей никакого удовлетворения, и домом, где он уже до тошноты надоел своим родителям. Гигантский маятник, туда и обратно, отсчитывающий недели и месяцы бесцельно прожитой жизни, которые больше никогда не вернутся.
Разумеется, свой вклад вносила и жара. Джейсон где-то читал, что перевозить летом по Центральной линии скот запретил бы закон, поскольку существуют нормативы того, какая максимальная температура может быть в вагоне для перевозки коров. А вот для перевозки людей таких нормативов нет. Джейсон рассудил, это потому, что люди могут позволить себе не садиться в вагон, в котором, по их мнению, слишком жарко; но почувствовав, как капельки пота пропитывают насквозь его форменную рубашку, он понял, что особого выбора у него нет.
Затуманенным взором Джейсон следил за проплывающим за окном псевдосельским пейзажем лондонских пригородов. Со стороны они, залитые светом нарождающегося дня, выглядели привлекательно, но Джейсон знал, что ни о каком бодрящем, освежающем ветерке здесь не приходится и мечтать, и душная влажная жара все так же наполнена автомобильными выхлопами.
Маленький домик его родителей представлял собой как раз то, что нужно удалившейся на покой супружеской паре, и именно с таким намерением они продали дом в Мьюзуэлл-Хилл, где родились и выросли Джейсон и его братья, и перебрались сюда. Отперев боковую дверь, Джейсон неслышно проскользнул в дом. Он неизменно испытывал чувство стыда, когда, доставая ключ, видел надпись «ЗАПАСНОЙ», выполненную тонкими черными буквами, несмотря на то что ключ висел на связке уже почти полгода. Еще одна жизненная неудача.
Родители еще не встали, и можно было обойтись без пустого обсуждения того, как у него прошел день. Джейсон бесшумно поднялся по застеленной ковровой дорожкой лестнице, избегая скрипящие ступени, и прошел в комнату, которую отец по-прежнему упрямо называл «свободной». Эту дверь открыть без шума он не смог, учитывая то, сколько за ней громоздилось коробок, но, похоже, при этом он никого не разбудил. Пробравшись через лабиринт бурого картона, до сих пор содержащего бо́льшую часть того, что он нажил в своей жизни, Джейсон вытянулся на заправленной кровати.
Его захлестнула усталость. Это была далеко не та комната, в которой прошло его детство, но он все равно увесил стены всем тем, что считал своим. Плакаты рок-групп, которые он не слушал с тех пор, как ему стукнуло пятнадцать, вырезки из журналов с кадрами из фильмов, которые он смотрел, учась в университете, абстрактная картина, купленная им вместе с Тамми, когда они впервые стали жить вместе. Взгляд Джейсона задержался на картине. Вообще-то, он не должен был забирать ее себе. Строго говоря, это был его подарок Тамми, но он смутно надеялся, что если заберет картину вместе с остальными вещами, у Тамми будет повод ему позвонить. Однако она так и не позвонила. Это было глупо: с таким же успехом можно было повесить свидетельство о разводе в рамке, раз ему так хочется иметь на стене что-нибудь такое, при виде чего он будет всякий раз расстраиваться. Нужно ее снять. Как-нибудь потом.
Джейсон открыл коробку с надписью «Кухня», сделанной рукой Тамми четыре года назад. Затем два года назад она сменилась на «Кухня – сковородки», когда они «навсегда переехали в свой дом». И, наконец, шесть месяцев назад – «Книги», уже его почерком. Джейсон достал старую потрепанную книгу в мягкой обложке, триллер Мэттью Рейли, который он уже читал добрый десяток раз, и погрузился в сумеречный мир бывалых моряков, пока наконец не забылся сном.

* * *

Когда Джейсон приехал на работу, чтобы заступить на следующее дежурство, на стойке лежала коробка. Большая, квадратная, не примечательная ничем, кроме того, что она была адресована Тобиасу Феллу. Макс сидел за столом, глаза у него искрились мрачным весельем.
– Это… Ты не отправил это наверх? – Джейсон внезапно насторожился, сам не зная, почему.
– Ждал тебя. Я знаю, что ты любишь лично доставлять посылки его высочеству.
Джейсон покраснел, пусть и незаметно. Это была правда; он испытывал трепетный восторг, отправляя посылки наверх в маленьком кухонном лифте, поднимающемся до самого пентхауса. О самом мистере Фелле ему не было известно ничего, кроме того, что это был очень важный и очень могущественный человек.
– Ну да, – сказал Джейсон, стараясь скрыть свое возбуждение. Взяв коробку, оказавшуюся на удивление тяжелой, он направился в угол, где находился маленький лифт.
По пути Джейсон переместил коробку, прижав ее к груди, чтобы лучше удерживать ее неудобную тяжесть. Резкая острая боль пронзила его плечо. Вскрикнув от неожиданности, он выронил коробку. Пока та словно в замедленной съемке летела к полу, Джейсон непроизвольно потянулся к раме. Он успел только почувствовать липкую влагу крови, как коробка разорвалась от удара об пол, разбрасывая во все стороны острую сталь.
Тяжелые кухонные ножи. Тесаки для рубки мяса. Крюки из нержавеющей стали. Плотный толстый фартук и нечто, напоминающее электрическую пилу для костей. Набор мясника – причем некоторые инструменты были уложены так неудачно, что проткнули Джейсону плечо сквозь коробку.
Он осмотрел порез. Хоть и неглубокая, рана кровоточила, но Джейсон, несмотря на струящуюся по руке кровь, поразился тому, что было рассыпано перед ним. Он постарался как мог собрать все обратно в коробку.
– Говорил я тебе, – послышался у него за спиной голос Макса, в котором прозвучали нотки самодовольного торжества.
– Ты будешь мне помогать или?..
Макс кивнул на инструмент, сверкающий в ярком свете люминесцентных ламп.
– Я так полагаю, все только начинается.
Мрачно усмехнувшись, он развернулся и ушел.

* * *

– Разумеется, сэр, я договорюсь о том, чтобы к вам прислали уборщицу, – повторил Джейсон, как ему показалось, уже в шестой раз.
– Вы меня не слушаете, – продолжал мистер Коупленд из 15-й квартиры, судя по всему, изо всех сил стараясь сдержаться. – Уборщица ко мне уже приходила, но от нее не было никакого толку. Моя жена…
Джейсон оглянулся на Макса, выразительно показавшего рукой: «козел». Было не совсем ясно, к кому он обращался, к своему приятелю или к телефону, но Джейсон был признателен за поддержку.
– Послушайте, мистер Коупленд, я даже не знаю, что вам сказать. Я могу договориться о том, чтобы уборщица заглянула к вам, хотя… – Он помолчал. – На самом деле у нас сейчас работает сантехник. На одном из верхних этажей. Попросить его, чтобы зашел к вам? Посмотрел, что к чему?
– Чудесно, чудесно, дайте мне знать, когда он будет.
– Непременно. Был рад вам по… – В трубке послышались гудки. – …мочь. Восхитительно.
Джейсон вымученно улыбнулся Максу.
– Успешно свалил проблему на чьи-то чужие плечи? – спросил приятель, и его здоровенное лицо растянулось в ухмылке.
– Пожалуй.
– Говорил я тебе, – пожал плечами Макс. – Что-то происходит.
Джейсон собирался было отмахнуться от зловещего пророчества, но тут его приятель, оглянувшись на входную дверь, предостерегающе кивнул. Проследив за его взглядом, Джейсон напрягся, увидев приближающуюся фигуру.
– Мистер Эриксон, – начал было он. – Пожалуйста, мы уже проходили через все это. Вы не можете пройти…
Шагнув вперед, Макс заслонил ему журналиста своей внушительной фигурой.
– Больше предупреждать вас не будем. – Одна рука выразительно легла на твердое дерево дубинки.
– Послушайте, я понимаю, что вы не любите прессу. – Голос Дэвида Эриксона оставался спокойным. – И я приношу свои извинения за то, что в прошлом доставлял вам хлопоты. Я не собираюсь обманом проникать внутрь. Я просто хотел кое-что у вас проверить.
Очевидно, газетчик мастерски владел искусством разряжать напряженность именно в таких ситуациях. Однако с Максом он прежде не встречался, и по выпяченному вперед подбородку своего приятеля, по напряжению мышц Джейсон чувствовал, что тот, напротив, решительно настроен напряженность усилить. Он медленно направился к Дэвиду, словно кошка, подкрадывающаяся к добыче.
– Мистер Эриксон, – не повышая голоса, продолжал Джейсон. Почему его внезапно охватил леденящий страх? – Будьте добры, покиньте здание, иначе мы будем вынуждены снова выставить вас силой.
– Ну хорошо, хорошо, я ухожу.
Увидев, что журналист развернулся и направился к двери, Джейсон заставил себя расслабиться. По крайней мере, сейчас Эриксон понял намек.
Но тут он остановился. Обернулся. Направился обратно. У Джейсона в груди все оборвалось.
– Я только хо…
Шмяк!
Странно, но звук удара дубинкой по лицу оказался невыразительным: приглушенный влажный шлепок куска говядины, упавшего на пол. Дубинка попала Дэвиду чуть выше скулы, прямо под левым глазом, и он, даже не пискнув, упал на пол.
– Убирайся отсюда, – прогремел Макс. – Живо! Иначе в следующий раз я ударю в полную силу.
Хоть Джейсону и было крайне неприятно в этом признаться, Макс действительно сдержался. Когда Дэвид уселся на полу, он увидел, что хотя удар оставил отвратительную ссадину, кожа осталась целой. Избитый журналист перевел взгляд со здоровенного верзилы, застывшего перед ним, на Джейсона, безмолвно умоляя его вмешаться.
– Уходите, – сказал Джейсон.
С трудом поднявшись на ноги, Дэвид выбежал в дверь.
Запрокинув голову, Макс удовлетворенно вздохнул, и его лицо растянулось в широкой усмешке.
– Терпеть не могу журналистов, ты это знал? – сказал он Джейсону, возвращаясь на свое привычное место за стойкой.
Джейсон это знал. Макс не раз озвучивал вслух свои чувства, но насилие… Насилие было чем-то новым. Стараясь не смотреть в торжествующе горящие глаза друга, он сглотнул нарастающую тревогу.

* * *

Джейсон швырнул трубку на аппарат.
– Господи!
– Снова Коупленд? – окликнул из каморки Макс.
– Угу.
– Говорил я тебе, дружище. Все психи выползают из своих щелей!
Джейсон шумно выдохнул. В чем-то его приятель был прав. В последние несколько дней было уже несколько звонков от жильцов. И не только из 15-й квартиры. Технократ-компьютерщик присылал разные странные запросы, Жезуш, долбаный любитель искусства, требовал такси, днем и ночью, и сантехник Янек приходил на этой неделе чаще, чем за весь прошлый год, все более недовольный. И это не считая старухи, которую обнаружили мертвой в квартире в задней половине (формально не их ответственность, но все равно неприятно), и этого журналиста. Все это становилось… становилось каким-то странным.
Усугубляло ситуацию то, что Макс говорил о происходящем как о каком-то отмщении, злорадно ухмыляясь всякий раз, когда случалось что-либо необычное. Однако в его глазах застыло тревожное предвкушение, словно он выжидал подходящий момент для того, чтобы нанести удар.
После всего, что произошло на прошлой неделе, теперь Джейсон, видя Макса на экранах мониторов, помимо воли обращал внимание на его движения. Они стали медленными, но уверенными, дубинка больше не ходила из стороны в сторону, а застыла в готовности, голова поворачивалась вправо и влево. Джейсон начинал опасаться, что произойдет, если кто-нибудь из жильцов наткнется на Макса, когда тот будет совершать обход. Если честно, многое из того, что прежде веселило его в Максе, теперь вызывало у него страх.
– Эй, – донесся из каморки зычный голос, – ты меня слушаешь?
Джейсон подскочил от неожиданности, ход его мыслей прервался.
– Да, Макс. Да. Извини.
– Все в порядке, дружище, – небрежно бросил Макс. – Итак, что ты думаешь? Обо всем этом? Что происходит?
– Не знаю, – ответил Джейсон, стараясь подражать его тону. – Не наше это дело – ломать над этим голову. Я так понимаю, у тебя есть какие-то мысли, да?
Макс молчал, словно обдумывая его слова. Взгляд Джейсона скользнул по тяжелой дубинке, уютно устроившейся на согнутом локте, и внезапно ему стало очень-очень страшно от того, что его ответ может не понравиться Максу.
– Что… что ты думаешь?
– Я? – От улыбки и беззаботного тона Макса не осталось и следа. – Я так думаю, кое-кто из отребья искушает судьбу. Испытывает наше терпение. Донимает тех, за кем мы присматриваем, из зависти. Полагаю, нам нужно выяснить, кто они, и преподать им урок. Проломить кое-кому голову. После чего все встанет на свое место. Вот подожди, сам увидишь.
Безграничная самоуверенность и крутые манеры больше не производили впечатления и не обнадеживали. Напускная бравада сгустилась в маячащую угрозу насилия, и у Джейсона мелькнула мысль, обратили ли на это внимание другие консьержи. Похоже, они и так старались всеми силами избегать Макса. Возможно, они видели его таким с самого начала. А может быть, он, Джейсон, принимает все слишком близко к сердцу? Это ведь только разговоры, Макс всегда так говорил. Ну, возможно, не только  разговоры. Он врезал-таки журналисту. Но если Макс опасен, что может поделать с этим Джейсон?
Заметив краем глаза открывшиеся двери фойе, Джейсон обернулся и увидел новое лицо. Вошедший парень все еще сохранил в себе подростковую нескладность. Шел он медленно и нарочито небрежно. На нем были темная толстовка с капюшоном с логотипом какой-то видеоигры и ярко-синяя бейсболка. Подойдя к стойке, парень тяжело облокотился на нее, сдвинув с места книгу регистрации посетителей.
– Добрый вечер. Чем могу вам помочь? – спросил Джейсон, стараясь сохранить голос профессиональным и учтивым.
Парень никак не отреагировал на его слова.
– Эй! – Голос Макса был не такой дружелюбный. – Тебе что-то нужно?
Бейсболка повернулась: парень перевел взгляд с одного консьержа на другого. Под его налитыми кровью глазами набухли темные мешки, и в сочетании с туманной улыбкой это позволяло получить представление о том, чем он занимался в течение дня.
– Да. Да, точно. – Его голос был вежливым и мягким, без пьяной фальши. – У меня… ну, у меня есть телефон.
– Телефоны есть у всех. – Судя по тону, Макс едва сдерживался. – Ты не можешь выразиться поконкретнее?
– Виолетта. Это телефон Виолетты. На нем так и написано «Ви-о-лет-та». Она его потеряла.
Сунув руку в карман, парень достал сотовый телефон и положил его на стойку перед собой. Телефон был в рабочем состоянии, в одном из углов змеей извивалась свежая трещина.
– О, – кивнул Джейсон, наконец понимая, в чем дело. – Вы его нашли и принесли сюда?
Ярко-синяя бейсболка дважды утвердительно кивнула. Повернувшись к терминалу, Джейсон принялся быстро стучать по клавишам.
– Виолетта Энг? Номер 114?
– Ну да. – Парень пожал плечами. – Наверное.
– Так вот, она проживает в другой половине здания. – Джейсон оглянулся на Макса, но если у того и была какая-либо реакция на это, он ее мастерски скрывал. – Оставьте телефон у нас, и мы с ней свяжемся.
Джейсон открыл страницу потерь и находок и едва сдержал стон. Он неизменно забывал, какая это была муторная работа для обслуживающего персонала здания.
– Извините, нужно будет заполнить форму. – Парень только снова пожал плечами. – Фамилия, имя?
– Виолетта.
– Нет, ваши.
– Андрэ. – Пауза. – Джеймс.
– Простите, где что?
– Джеймс.
– Так, подождите, значит… Джеймс Андрэ?
– Ага.
Джейсон вздохнул. Вечер обещал выдаться долгим. Он внутренне собрался, готовясь задать следующий вопрос, но тут почувствовал, как ему на плечо опустилась здоровенная ручища Макса.
– Все в порядке, – прогремел ему в ухо низкий голос. – Я разберусь с этим.
– Точно? – спросил Джейсон, стараясь не выдать своим голосом беспокойства по поводу того, что ему предстояло оставить парня наедине с Максом.
– А то как же, – небрежным тоном произнес приятель. Может быть, после того случая с журналистом он относится к Максу предвзято? – А тебе пора на обход. Я займусь этим.
Кивнув, Джейсон встал и потянулся. Если и было какое-то напряжение, он ничего не заметил, погруженный в свой собственный мирок. Опустившись в кресло, всегда казавшееся слишком маленьким для него, Макс прильнул к экрану компьютера.
– Что насчет адреса? – спросил он.
Джейсон с признательностью поспешил к лифту. Он оглянулся один раз, стараясь не заострять внимания на том, в какой степени облегчение обязано тому, что вместе с проблемой он оставлял позади и Макса.

* * *

«Обходы» всегда казались Джейсону совершенно бесполезным занятием. Они ведь работали не на складе, где можно заглянуть в любое помещение и проверить наличие имущества по описи. Проникший в здание злоумышленник будет искать, чем поживиться, в дорогих квартирах, а вот как раз в квартиры-то консьержи и не имели права заглядывать. И все-таки сегодня вечером Джейсон испытывал облегчение от возможности побыть немного в тишине, одному. Он проходил по тем же самым длинным коридорам, убеждаясь на каждом этаже в том, что никто еще не стащил ковровую дорожку. У него были сильные подозрения, что другие консьержи не утруждают себя обходами, однако Макс, наставляя его при приеме на работу, делал особый упор на том, насколько это важно.
Также Джейсон старался не оставаться надолго наедине со своими мыслями. Обыкновенно они кружились вокруг Тамми, его родителей и многих-премногих недостатков. Однако сегодня у него из головы не выходил Макс. Должен ли он был пойти против своего друга? При мысли о том, каким безвольным тряпкой он всегда был, Джейсон ощутил прилив гнева и стыда. Что бы там кто ни говорил, он знал за собой это качество и в глубине души винил в нем свой развод. Тамми никогда ничего не говорила; напротив, она не переставала повторять, как ей нравится, что он такой «мягкий». Но ведь все они так говорят, правда? Женщины. В глубине души Джейсон понимал, что не проявил себя достаточно сильным, чтобы удержать Тамми. Задушив нарастающее чувство беспомощности, он шел дальше. Да, когда Макс в следующий раз начнет козлить, Джейсон ему всё выскажет.
Завершив обход двенадцатого этажа, Джейсон зашел в лифт и нажал кнопку «1». В пентхаус, естественно, никто не поднимался. Когда-то давно Джейсону объяснили, что у Тобиаса Фелла есть свой собственный тайный лифт, однако сам он никогда его не видел, несмотря на весьма активные поиски в одно особенно длинное ночное дежурство. За то время, что Джейсон работал здесь, дважды Баньян-Корт захлестывал поток сверкающих черных лимузинов и бронированных джипов, которые перекрывали все окрестные улицы и заполняли фойе безликими широкоплечими мужчинами в темных костюмах с наушником в ухе. Позже ему объяснили, что это мистер Фелл куда-то уезжал, но Джейсон не видел его самого и не знал, где он выходил из здания. На первом этаже имелось особое помещение, прямо напротив пассажирских лифтов, с лифтом на кухню, в котором оставлялись пакеты и коробки для пентхауса, и все они исчезали через несколько часов.
Спускаясь в лифте, Джейсон рассеянно растирал ноющие руки. Его не покидало беспокойство, хотя он не мог сказать, в чем дело.
Макс сидел за столом. Джеймса Андрэ нигде не было видно, но напарник Джейсона негромко разговаривал с группой мужчин в форменных черных куртках. Их было четверо, все коротко остриженные, грузные, массивные, что свидетельствовало о физическом труде и нездоровом образе жизни. Подойдя ближе, Джейсон разобрал слова, нанесенные белыми буквами на черные бронежилеты: «СЛУЖБА СУДЕБНЫХ ПРИСТАВОВ».
Он не смог скрыть своего изумления при виде их на этой половине здания. Обыкновенно приставы просили, чтобы их впустили в заднюю часть.
– Нам нужен ключ от 21-й квартиры, – говорил один из них.
Это был мужчина средних лет с усами, которые он явно считал устрашающими.
– Я проверяю, – проворчал Макс, читая какие-то бумаги, которые ему, судя по всему, только что вручили.
– Так проверяйте же побыстрее! – сказал краснолицый пристав, нетерпеливо барабаня пальцами по стойке. – Нам предстоит работа, а время уже позднее.
Макс поднялся на ноги. Стоя, он был на добрый фут выше предводителя приставов, и тот непроизвольно сделал шаг назад. Усмехнувшись, Макс положил документы на стол. Он оглянулся на Джейсона. Лицо у него слегка раскраснелось, словно он только что совершил пробежку.
– Это мой коллега. – Он снял ключ со стены за стойкой. – Похоже, всё в порядке. Я вас сейчас провожу.
– Давно пора, – буркнул усатый пристав, следуя за Максом к лифтам.
– Джейс, ты остаешься за старшего, – проходя мимо, подмигнул приятелю Макс.
– Х-хорошо, – кивнул Джейсон.
Внезапно он почувствовал себя невесомым, словно оторванным от сцены, за которой наблюдал, но, как ему и было сказано, он медленно прошел к стойке и сел.
В фойе стояла тишина, лишь изредка нарушаемая проезжающим мимо такси. Джейсон мельком взглянул на монитор, отвернулся, затем снова недоуменно уставился на экран. На нем все еще было заявление о находке. Оно так и осталось заполненным лишь до пункта с адресом. Впрочем, если задуматься, ничего такого уж странного тут не было. Джеймс Андрэ произвел впечатление человека ненадежного. Наверное, он просто не выдержал и ушел. А может быть, Макс рявкнул на парня, и тот обратился в бегство.
Оба сценария были для Джейсона определенным облегчением. Повернувшись к компьютеру, он попытался закрыть программу. «Мышь» показалась ему странной. Липкой. Отдернув руку, Джейсон увидел, что она стала красной.
– Это еще что такое, твою мать? – пробормотал он, в глубине души сознавая, что происходит. Он догадался обо всем еще до того, как услышал доносящееся из каморки тихое, сдавленное дыхание.

Состояние Джеймса Андрэ было отвратительным. Заплывшие глаза ничего не видели, кровь струилась из носа и рта. Он прижимал руку к груди, кисть неестественно выгибалась в сторону. Каким-то образом ярко-синяя бейсболка осталась у него на голове, однако теперь она была вся в крови. Джейсон остановился на пороге, лихорадочно соображая. Он застыл в нерешительности. У него еще оставалось время уйти – несколько секунд, в которые он мог принять решение притвориться, будто ничего не видел.
Но тут Джеймс попытался заговорить. В этих хриплых звуках с трудом можно было разобрать человеческую речь, и все-таки Джейсон отчетливо услышал слово «Помогите». Развернувшись, он поспешил к стойке и схватил трясущейся рукой телефон. Его палец потянулся к клавишам, когда на него упала тень.
– Право, Джейс, я очень надеялся на то, что ты не станешь этого делать. – Голос Макса стал другим, тяжелым.
«Что ты сделал, черт побери?» – Джейсону хотелось крикнуть застывшему перед ним грозному верзиле, но, встретившись взглядом с черными глазами, он почувствовал, как его решимость быстро испаряется.
– Научил этого подонка уважать старших, – ухмыльнулся Макс. – Таких нужно держать в ежовых рукавицах, Джейс. Я тебе всегда это говорил.
– Нет, это же… Разве ты говорил правду?
– Не моя вина, дружище, что ты не слушал. – В голосе Макса прозвучала печаль, однако удивления в нем не было. Его глаза блестели в темноте. – А теперь отойди от телефона.
– Макс, послушай…
Второго предупреждения не было. Дубинка с грохотом обрушилась на пластмассовый корпус, разбивая его на сотню черных осколков. Вскрикнув, Джейсон отпрянул назад, роняя теперь уже бесполезную трубку.
– Давай поговорим о том, что сейчас здесь произойдет. Я не хочу  делать тебе больно, Джейс, но, понимаешь, ты загнал меня в угол. – Макс обошел вокруг стойки, не отрывая взгляда от своей новой добычи, крепко сжимая в огромном кулаке тяжелую деревянную дубинку. – Право, ты напрасно сунул нос не в свое дело. Тебе следовало предоставить мне поддерживать здесь порядок. Иногда неуважение нужно просто давить в зародыше. Я всегда думал, что ты это понимаешь. Но, похоже…
Выскочив из каморки, Джеймс Андре набросился прямиком на Макса, вырвавшийся у него крик ярости был искажен его изувеченным лицом. Нападение получилось слабым и нескоординированным, парень промахнулся мимо своей цели, но Макс все равно обернулся, тем самым дав Джейсону шанс. Вскочив с места, он что есть силы нанес удар ногой, попав каблуком как раз в пах верзиле. Вскрикнув от нестерпимой боли, Макс рухнул вниз. Джейсон обратил внимание на угол массивной мраморной столешницы за считаные мгновения до того, как голова его бывшего друга со всего размаха налетела на нее. Впрочем, даже если бы у него было время попытаться предотвратить удар, он вряд ли бы это сделал.
Такого звука, как треск черепа Макса, Джейсон еще никогда не слышал. В нем не было ничего от чистых звуков драки, которые ожидаешь услышать, когда падает плохой парень. Это был влажный, скрежещущий хруст, отозвавшийся отголосками в голове самого Джейсона, вызвав слабость и тошноту. Скатившись со стола, Макс свалился на пол, оставив частицы себя на углу столешницы. Наступила полная тишина, нарушаемая лишь учащенным дыханием Джейсона.
Протянув раненому парню руку, он помог тому подняться на ноги и повел его прочь от стойки, к обтянутой плюшем банкетке в глубине фойе рядом с лифтами. Джеймсу здорово досталось, он заметно хромал, тяжело опираясь на Джейсона. Буквально рухнув на банкетку, парень попытался улыбнуться, однако взгляд его оставался мутным и затуманенным, и он, похоже, был близок к тому, чтобы потерять сознание.
– Жди здесь, – сказал Джейсон. – Я только схожу за телефоном, и мы…
В первую очередь его предупредил запах. Чем-то похожий на то, что он почувствовал, когда проводил полицейских в квартиру старухи. Вообще-то, это была не его работа, но никто другой больше не вызвался. Джейсон запомнил зловоние, ударившее ему в нос, когда он отпер дверь, но даже тогда оно не было таким сильным и близким, как сейчас. Это был запах смерти: больше того, это был запах того, что уже долго  было мертвым. Джейсон обернулся.
Дорогу к входным дверям им преграждал Макс. Он двигался медленно, однако нечего было и думать о том, чтобы проскочить мимо него, таща на себе раненого парня. Джейсон смотрел на своего истязателя. Кожа оторвалась от лица Макса при ударе о столешницу и валялась на полу, похожая на маску. Сейчас Джейсон видел перед собой облепленный разложившейся гнилью череп, окровавленную мертвую голову, торчащую над формой консьержа, которая вся потемнела и стала практически черной. Кровь капала на ботинки. Это еще что за тварь, твою мать? Где Макс? Неужели вот это  и было с самого начала Максом?
Стиснув зубы, Джейсон схватил Джеймса и потащил его к лифту.
– Я всегда знал, Джейс, что от тебя нужно ждать неприятностей. – На голос Макса нисколько не влияло отсутствие губ. Глядя на то, как закрываются двери кабины, он обнажил зубы в жуткой усмешке. – А я ненавижу тех, кто доставляет неприятности!

* * *

Двери лифта открылись на двенадцатом этаже. Вдавив клавишу остановки, Джейсон воткнул в щель свой ключ, чтобы она оставалась нажатой. Он не мог точно сказать, повлияет ли это на все лифты, но ему хотелось на это надеяться.
Джейсон обвел взглядом остальные лифты, проверяя, меняются ли цифры. Ползет ли еще какая-нибудь кабина неудержимо вверх. Все лифты стояли. Пока что.
Что происходит? Существо, гнавшееся за ними, мертво. Иначе быть не может. От него пахнет мертвечиной, оно выглядит мертвым, оно во всех отношениях мертвое.  Но это же какой-то бред! Макс ведь был… конечно, Джейсон не щупал ему пульс и все такое, но он, черт возьми, явно не был трупом! И тем не менее это существо было Максом, истинным Максом, и Джейсон не мог избавиться от чувства, что так было всегда.
– Глупость, глупость! – проклинал себя Джейсон, вытаскивая практически бесчувственного Джеймса в коридор.
Что он делает? Макс физически сильнее его, он более проворный. Ему лучше известна планировка здания, и он не тащит на себе избитого парня. Джейсон сознавал, что уступает по всем статьям, даже без учета того невероятного бреда, что ему приходится противостоять, по сути дела, мертвецу. Неужели он снова попал в ту же самую ловушку? Оттягивает неизбежное, не признаёт свои собственные слабости и неудачи, пока наконец не грянет гром и он, как всегда, не бросится наутек, поджав хвост? Нет. Только не сейчас.
Опустив свою покалеченную ношу на пол, Джейсон принялся расхаживать взад и вперед, стараясь как можно быстрее просчитать все варианты. На первом месте – добраться до телефона и вызвать полицию. Очень соблазнительной была мысль выбраться из здания, однако, обремененный Джеймсом, он ни за что не сможет опередить Макса. Можно ли оставить Джеймса здесь одного? На милость человеку – нет, существу, которое жаждет расправиться с ними обоими? На самом деле это не имело значения. Если Макс по-прежнему внизу, как, судя по всему, и обстоит дело, у него есть доступ к автоматическим системам безопасности, и в его силах очень существенно затруднить выход из здания. А может быть, он в одном из лифтов или поднимается по лестнице. Не важно: в любом случае телефонный звонок – это лучший выход; однако телефон Джейсона оставался на зарядке на стойке в фойе, а быстрый осмотр карманов Джеймса показал, что они пусты.
И все-таки положение дел не было беспросветно безнадежным. Макс мог внимательно присматривать за ними, только оставаясь в каморке с мониторами видеонаблюдения, но как только он оттуда выйдет, он превратится в одинокого человека, которому предстоит обыскать огромное здание. Особенно если им двоим удастся укрыться в какой-нибудь квартире. Пожалуй, это наилучший выход.
Джейсон затащил Джеймса обратно в кабину остановившегося лифта.
– Оставайся здесь, – сказал он, словно у истекающего кровью подростка был какой-либо выбор. – Я скоро вернусь.
Раненый парень начал было что-то говорить, однако распухшая челюсть выдавила лишь стон. Он попытался схватить Джейсона за рубашку, но его рука бессильно упала. Состояние его было просто ужасным.
– Извини, – пробормотал Джейсон.
Он побежал по коридору, колотя в двери, стараясь вспомнить, в каких квартирах действительно живут, а какие лишь являются инвестициями. Здесь, на двенадцатом этаже, по большей части речь шла о последнем. Плохое решение. Еще одна неудача. Джейсон буквально почувствовал презрительные ухмылки родителей и разочарование Тамми.
Нет, у них с Джеймсом получится. Обязательно получится. Джейсон завернул за угол.
– Эй! Есть тут кто-нибудь? Нам нужна помощь!
Джейсон заколотил кулаком в дверь квартиры номер 3. Он явственно почувствовал, какая же она прочная, какую обеспечит защиту, если укрыться за ней. Однако в настоящий момент дверь лишь обеспечивала защиту тем, кто не желал прийти ему на помощь.
Из дальнего конца коридора послышалось, как открылась дверь на лестницу.
Бах, бах, бах.
Ботинки Макса ступали тяжелее, чем это казалось возможным, разносясь гулким эхом по всему коридору.
– Надеюсь, ты не беспокоишь жильцов, – раскатился голос бывшего приятеля Джейсона. – Им не нужно это видеть.
Джейсон увидел перед собой окно, и у него в груди все оборвалось. За 3-й квартирой был глухой тупик. Единственный путь к спасению проходил мимо Макса. Джейсон пригнулся, стараясь отдышаться.
– Ты только напрасно тянешь время, Джейс, – окликнул его преследователь. – Это бесполезно. Мне уже приходилось иметь дело с тысячью нарушителей порядка, и в этом ты со своим сопляком ничуть не отличаетесь от других. Вы ничто. Мы  ничто. Важным людям нужно, чтобы в их мире царил полный порядок. А вы его нарушаете. Поднимаете суету.
Джейсон прижался спиной к стене, страстно желая стать маленьким, незаметным, мечтая о том, чтобы его преследователь не появился из-за угла.
Показался Макс. Кровавая ухмылка у него на лице, казалось, стала еще шире, лишенные век глаза уставились на съежившегося Джейсона.
– А суету никто не любит.
Двигался Макс нарочито медленно, однако длинный коридор он каким-то образом преодолел всего за несколько шагов. Верзила грозно надвинулся на Джейсона. Тот отчаянно попытался вымолвить хоть слово, но обнаружил, что слова застряли у него в горле.
– Где мальчишка?
Джейсон начал было улыбаться, его рот приготовился скривиться в вызывающей усмешке: он собирался поклясться, что ничего не скажет, что парень находится под его защитой. А он больше не будет слабаком. Однако Макс даже не дал ему времени ответить – дубинка опустилась, и весь мир Джейсона взорвался ослепительным белым светом и болью.
Он попытался собраться с мыслями, но что-то, быть может, ботинок, быть может, дубинка, с силой ударило его в грудь, и он почувствовал, как что-то хрустнуло. Джейсон рухнул на пол, воздух разом покинул его легкие, а дубинка ударила его по спине один, два, три раза, вызывая вспышки мучительной боли, разливающейся по всему телу. В прошлом ему уже приходилось драться, но еще никогда его не избивали, жестоко, беспощадно, и он почувствовал, как решимость покидает его вместе со слезами.
Тут Джейсон что-то услышал. Звук медленно открывающейся двери. Подняв взгляд, он увидел, что дверь в 3-ю квартиру распахнута. На пороге стоял мужчина средних лет в сшитом на заказ халате, с озабоченным выражением на лице. Джейсон потянулся к нему, собираясь что-то сказать.
– Не беспокойтесь, сэр, – послышался у него над головой голос Макса. – Всего лишь пара хулиганов. Я с этим разберусь. Извините, что потревожил вас.
Незнакомец долго смотрел на открывшуюся его взору сцену. Джейсон попытался позвать на помощь, однако не смог выдавить ни слова.
Жилец из 3-й квартиры кивнул и закрыл за собой дверь.
– А теперь – где?..
– В лифте! – Признание вырвалось у Джейсона судорожным потоком, прежде чем он успел что-либо подумать. – Я оставил его в лифте!
Джейсон втянул голову в плечи, ожидая следующий удар, который так и не последовал. Макс усмехнулся.
– Хороший мальчик, Джейс.
Шаги удалились, дав Джейсону возможность перевести дух. Стараясь не думать о том, что он сделал, Джейсон с трудом поднялся на ноги и заковылял к лестнице, следуя за Максом. У него ведь не было выбора. Правда?
Джейсон успел спуститься до седьмого этажа, когда сверху донесся звон разбитого стекла, после чего за окном мелькнуло тело, летящее сверху к находящейся где-то далеко внизу земле.

* * *

– Что ж, мистер Браун, спасибо за то, что вернулись.
Тон полицейского изменился. Когда у Джейсона в первый раз брали показания, полицейские относились к нему вежливо, с сочувствием. Понимающе кивая, они проводили его до «Скорой помощи». Теперь же эти двое, сидящие напротив него в комнате для допросов, держались холодно, их губы были сжаты в тонкие жесткие линии.
– Нет-нет… никаких проблем. – Джейсон заерзал на неудобном стальном стуле. – Вам удалось найти Макса?
– Точно. – Полицейские переглянулись. – Вот об этом-то мы и хотели поговорить с вами.
– Ну да, если вам нужна дополнительная информация…
– Нет, спасибо. Ваше описание было весьма красочным.
Последовала пауза, затем заговорил другой полицейский:
– Вот что нам действительно  помогло бы, так это фамилия. Или адрес. Или вообще хоть какое-нибудь доказательство его существования.
– Я же вам говорил, фамилии его я не знаю, он ее никогда не говорил. – Джейсон чувствовал что-то неладное. – Доказательства его существования? На что вы намекаете?
– Это уже не намек, – сказал первый полицейский. – В бумагах вашей компании нет ничего ни о каком Максе. Максе, Максвелле, Максимилиане, Максимусе или ком-либо еще. Такой человек в ней не работает.
– Но… – У Джейсона начинала раскалываться голова. – Остальные, Керсти и…
– Ваши коллеги не знают никого, соответствующего вашему описанию, кто работал бы вместе с тремя штатными консьержами.
– Однако они вспомнили, как вы несколько раз упоминали про какого-то Макса, – насмешливым тоном подхватил второй полицейский. – То есть если вы попытаетесь заявить о своей невменяемости, почва для этого уже подготовлена.
– Но это же… – Джейсона охватила слабость, ему показалось, будто он тонет. – Это же какое-то безумие. Мы работали вместе несколько лет. Они говорили с Максом, я помню, я в этом уверен, они…
– Так, давайте перейдем прямо к делу. – Первый полицейский подался вперед. – У нас есть показания полдюжины судебных приставов, утверждающих, что незадолго до убийства вы завели их в кладовку на первом этаже и заперли там. Мы получили заключение из больницы, из которого следует, что у вас имеются незначительные ссадины, в основном на костяшках пальцев, но нет никаких весьма зрелищных травм, описанных вами. Записи за последние сутки с камер видеонаблюдения оказались так кстати стерты. А на вашей одежде много крови, принадлежащей вашей жертве. Прошу прощения, просто  жертве.
– Но ведь… – У Джейсона зажглись глаза. – Тот мужчина из 3-й квартиры! Он всё видел! Он…
– У него не возникло ни малейшего желания делать заявление, – равнодушным тоном перебил его второй полицейский.
Джейсон отшатнулся, словно получив удар. Слезы обожгли ему глаза, покатились по щекам. Он поднял взгляд, и там, в углу позади его мучителей, стоял Макс. Лицо его по-прежнему отсутствовало, окровавленный череп ухмыльнулся, поднеся к зубам палец в черной перчатке.
Тс-с!
Правильно. Значит, вот в чем дело. Джейсон обреченно уронил плечи. В глубоком оцепенении он постарался осмыслить происходящее.
– Значит, я арестован?
Последовало мгновение неуютного молчания. Подняв взгляд, Джейсон увидел, как полицейские смущенно заерзали.
– Нет, – наконец сказал первый.
– Вы можете идти, – буквально выплюнул второй полицейский, словно от самих этих слов веяло гнилью.
– Что? Я… я не…
– Убирайтесь отсюда!
– Но… но Джеймс… – Джейсон не мог поверить своим ушам.
– Этого бездельника никто не хватится.
Это заявление повисло в воздухе, пока второй полицейский подбирал свои следующие слова.
– У вас же, напротив, похоже, есть очень влиятельные друзья.

* * *

Макс ждал его. Не за стойкой в фойе, не в коридорах Баньян-Корта, а в комнате Джейсона в Дебдене. Он сидел на узкой железной кровати, буквально провалившейся под его весом, и улыбаясь смотрел на Джейсона. По крайней мере у него хватило приличия вернуть на место лицо, хотя теперь оно было наполовину разложившимся. Макс молча протянул Джейсону лист плотной бумаги.

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает 
ДЖЕЙСОНА «МАКСА» БРАУНА 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен 
посредством грузового лифта 

– Мистер Фелл хочет, чтобы безопасность была на высоте, – усмехнулся Макс.
– В таком случае, полагаю, мы идем, – печально ответил Джейсон.

Одиннадцатый. Старые трубы

Янек Ковальчик. 
Андервуд-роуд, 41 

До труб никому нет никакого дела. Абсолютно никакого. Можно остановить любого человека, указать на трубы, подходящие к дому, где он живет, и спросить, к чему они подключены, куда ведут, что в них, и с большой вероятностью он ничего не сможет ответить. Может быть, если он владелец дома, когда-то давно к нему приходил водопроводчик, болтавший о своей работе, и у него в памяти смутно сохранились такие слова как «слив» и «впуск». Но для большинства все это происходит словно по волшебству. Вы смываете в туалете, и отходы просто исчезают. Грязная вода из кухонной мойки вытекает куда-то туда, что вас не касается. Стиральная машина подключена к некой сущности, которую все называют просто «подводкой». Еще хуже дело обстоит в многоквартирном доме, где сложная сеть труб, редукторов и запорных кранов практически полностью спрятана.
Против всего этого ничего не имел Янек Ковальчик, втайне полагавший, что именно благодаря этому неведению и мистике он имеет стабильный заработок. Сам он считал ремесло слесаря-сантехника весьма простым занятием, понятным ему на интуитивном уровне. На его взгляд, для этой работы достаточно было лишь здравого ума, нужных инструментов и терпения. Разумеется, коллеги возражали, что у него просто особый дар к своему ремеслу, что ему льстило, но на самом деле он не мог избавиться от ощущения, что они просто прикрывают себя. Разумеется, конкуренция в профессии была высокой: хватало разных халтурщиков, только и ждущих возможности отодвинуть в сторону опытного мастера и за половинную стоимость работ устроить в доме потоп. И все-таки Янек с первого взгляда определял, как и что подсоединено. Здание чем-то похоже на человеческий организм: у него свои кровеносные сосуды, внутренние органы и кишки, и он старался разобраться в том, как живет эта структура.
Разумеется, плохо было то, что Янек приехал из Польши: англичане – владельцы домов считали его халтурщиком, безграмотным дилетантом. Они выражали снисходительное удовлетворение, когда выяснялось, что он знает свое дело, но совсем не радовались, когда он выставлял за свою работу соответствующий счет. В частности, именно по этой причине Янек старался проводить как можно больше времени в Баньян-Корте.
Судя по всему, на него обратила внимание обслуживающая компания, которая имела дело со многими квартирами в дешевой половине здания, от нее о нем узнали другие агентства недвижимости, занимающиеся арендой жилья, и его даже начали приглашать в роскошные апартаменты в другой части Баньян-Корта. Конечно, платили Янеку по-прежнему меньше того, что он заслуживал, но он уже давно привык к этому, а устойчивый поток заказов был очень даже кстати. Даже если здешние трубы изредка просто ставили его в тупик. Они проходили там, где их не должно было быть, стыковались друг с другом в самых немыслимых местах и, похоже, относились к самым разным эпохам и стандартам. Если сравнивать Баньян-Корт с живым организмом, этот организм был очень болен.

* * *

– Привет, Янек!
Янек буркнул что-то невнятное консьержу, чьего имени, вдруг сообразил он, он не знал. Все это было для него по-прежнему внове – постоянные клиенты, знающие его имя, и он на какое-то мгновение почему-то испытал недовольство от того, что этот улыбающийся человек за стойкой поставил его в неловкое положение. Спохватившись, что его ответ может показаться грубостью, Янек улыбнулся и неловко поднял руку в приветствии.
– Какая квартира? – спросил он, возможно, чересчур поспешно, но у него не было никакого желания болтать с консьержем.
– Так… похоже, номер 17. Этаж… – Не подавая признаков того, что он заметил нетерпение Янека, консьерж не спеша сверился со своими записями. – Этаж восьмой. Что-то с душем. Мистера Фаулера сейчас нет дома, но он распорядился впустить вас. Сказал, что вернется около шести, что, между нами, означает, что вас к этому времени в квартире быть уже не должно.
Янек пожал плечами:
– Мне потребуется столько времени, сколько потребуется.
– То же самое я сказал мистеру Фаулеру. Добавив, что вы отличный мастер.
Кивком выразив свою благодарность, Янек поднял с пола сумку с инструментом и направился к лифту. Сняв со стены ключи, консьерж последовал за ним. Ну конечно. Его же надо впустить в квартиру. Даже для того, чтобы воспользоваться лифтом, нужен ключ. Живущие здесь люди доверяют Янеку чинить душ у себя в квартире, но все-таки он должен помнить свое место. Войдя в кабину с зеркальными стенами, как всегда сверкающую и безупречно чистую, Янек нажал кнопку «8». Консьерж едва успел присоединиться к нему, прежде чем двери начали закрываться.
– Должен сказать, как-то странно, что вы стали так часто приходить сюда. Я хочу сказать, мастер вы отличный, как я уже говорил, и все же, здание совсем новое… просто странно.
Янек снова пожал плечами.
– Трубы старые, – сказал он.
Консьерж кивнул, хотя было очевидно, что он ничего не понял.

* * *

Безукоризненно чистая ванная комната мистера Фаулера оказалась именно такой, какую можно ожидать в квартире преуспевающего бизнесмена средних лет, живущего в одиночестве. На полочке стояли три разных ароматизатора стоимостью, вероятно, по сто фунтов каждый, но было очевидно, что никто не задумывался над тем, как будут сочетаться вместе эти ароматы. Они наполняли помещение странным запахом, поочередно цветочным и цитрусовым, к которому время от времени добавлялось сильное дуновение пачули. И все же этим ароматам не удавалось скрыть другой запах, с легким медным привкусом, от которого Янек заскрежетал зубами и шумно вздохнул.
Ему сказали, что в ду́ше упал напор и из него течет «плохая вода». Никакого практического толка от этой жалобы не было, однако Янеку доводилось иметь дело и не с таким, и, если честно, ему было достаточно того, что проблема была с душем. На самом деле не так уж и много неисправностей влияет на душ и не затрагивает остальную систему водоснабжения.
Первым делом, разумеется, нужно было проверить дорогущий электрический душ, установленный хозяином квартиры. Одно из преимуществ вызова в квартиры, подобные этой, заключалось в том, что, какими бы богатыми ни были владельцы, в ванной редко находилось место для установки навороченных домашних СПА-систем, разобраться в которых было сущим кошмаром. Янек позволил себе снисходительно усмехнуться, взглянув на совершенно ненужные и жутко дорогие прибамбасы, которые удалось впарить мистеру Фаулеру какому-то его везучему коллеге. Он покачал головой, прикидывая, сколько денег пришлось выложить хозяину за все это. Сам Янек считал себя человеком добрым и старался не судить других, однако в глубине души у него было непоколебимое убеждение в том, что все богачи – просто непроходимые дураки. Ну, может быть, не совсем дураки, но определенно туповатые. Он снова и снова сталкивался с этим: просто невозможно иметь столько денег, чтобы при этом отношения с окружающим миром не исказились до столь вопиющего невежества.
По крайней мере с самим душем все было вроде бы в порядке, если не считать характерного налета, который Янек тщательно оттер. На то, чтобы снова собрать эту штуковину, времени потребовалось гораздо больше, чем на то, чтобы проверить ее работу, поскольку любые свидетельства того, что с ней возились, были верным способом получить жалобу от клиента и лишиться заказов в Баньян-Корте. А Янек только начинал работать здесь.
Далее он проверил шланг и распылитель. И тут, и там внутри имелся засохший налет, но ничего такого, чего нельзя было бы отчистить с помощью растворителя окалины и хлорного отбеливателя. Промыв шланг, Янек тихо рассмеялся, глядя на ржавую воду, вытекающую в слив раковины. Удалить грязь из одной трубы и слить ее в другую. Таков цикл этой невидимой системы, благодаря которой живет здание.
Похоже, с самим душем все было в порядке, так что все дело было в трубах. Выпрямившись, Янек потянулся. Он столько времени пробыл скрюченным, и теперь иголки и булавки кололи ему ноги, возвещая о восстановлении кровообращения. Затем он направился на кухню к мойке. Открыв кран, Янек внимательно изучил вытекающую струю воды, сильную и прозрачную. Он постоял минуту, прикидывая, в каком из шкафов мистер Фаулер держит стаканы. Правильно определив со второй попытки, Янек достал высокий стакан для коктейлей и наполнил его до краев, после чего выключил воду. Наступившая тишина почему-то показалась гнетущей. Кивнув самому себе, Янек поднес стакан к лицу, внимательно рассматривая жидкость внутри. Она была чистой и прозрачной, и снаружи стакан уже начинал запотевать. Понюхав воду, Янек снова кивнул и выпил ее, полностью осушив стакан за несколько секунд. Никакого вкуса кроме легкого привкуса мела, свойственного жесткой лондонской воде. Отлично.
Янек тянул время и сам это понимал. Вздохнув, он поставил стакан в посудомоечную машину, которая, вероятно, стоила больше, чем его фургон, и вернулся в ванную. Работая споро, он отсоединил душ, чтобы посмотреть, что же вытекает из подводящей трубы. Взглянув на часы, он открыл запорный кран. Потребовалось несколько секунд, но вскоре в девственно-чистый фарфор раковины медленно потекла, как и предполагал Янек, густая жижа.
Ржаво-красной крови, которая пенилась и брызгала из трубы, было далеко до ярко-алого цвета свежей раны. Она по-прежнему оставалась жидкой, хотя водопроводная вода и не разбавляла ее. От нее исходил тошнотворный гнилостный запах, однако Янек уже предусмотрительно открыл в квартире все окна. Угрюмо наблюдая за происходящим, он взглянул на часы и увидел, что времени еще только половина третьего. Рассудив, что запах успеет выветриться, он высунулся в окно и зажег сигарету.
Янек курил медленно, погруженный в раздумья, посматривая за неровной бурой струйкой, вытекающей в раковину. Запах табачного дыма переплетался со зловонием старой крови и гноя, и Янек порадовался тому, что решил повременить с обедом, до тех пор пока не сделает работу. Он сделал глубокую затяжку, с наслаждением наполнив легкие густым дымом. «Каждый травит себя так, как хочет», – подумал Янек, прежде чем выкинуть в окно почерневший от смолы фильтр. Он проводил взглядом, как окурок описал в воздухе дугу, после чего снова повернулся к трубе.
К этому времени кровь стала жиже, как это происходило и в других квартирах, и теперь из трубы текла по большей части вода. По крайней мере можно радоваться хоть этому. Янек слишком живо помнил свою панику, когда это произошло впервые в 27-й квартире.
Он подумал о том, чтобы выкурить еще одну сигарету, но когда наконец решился, вода уже была практически прозрачной. Он снова взглянул на часы: семь минут десять секунд, плюс столько, сколько в ужасе смотрел на струю мистер Фаулер, прежде чем закрыл кран, убеждая себя в том, что трубы изнутри заржавели. Пока что Янеку не приходилось сливать воду дольше десяти минут, что можно было считать определенным облегчением, учитывая то, сколько еще работы предстояло сделать потом. Пожалуй, в той квартире, где это произойдет в следующий раз, нужно будет измерить объем. Янек поморщился, поймав себя на том, как он уверен, что следующий раз обязательно  будет. Пока что все происходило только на этой половине Баньян-Корта, и он, черт бы его побрал, понятия не имел, что делать, кроме как сливать кровь и затем тщательно все оттирать. Это был удар по его профессиональному самолюбию.
Закончив прочистку труб и смыв всю грязь, Янек прислушался, стараясь различить какие-либо новые звуки. Ничего. Неудовлетворенный, он, тем не менее, начал собирать инструмент. До сих пор имело место только одно подключение к трубам, в 6-й квартире, несколькими этажами выше, но Янек почему-то был уверен, что именно в этом ключ к тому, что отравляет Баньян-Корт. Собрав инструмент, он еще раз взглянул на часы. Четыре часа. Похоже, мистер Фаулер сможет принять душ, как только вернется домой с одного из тех важных финансовых мероприятий, которым посвятил жизнь, и смоет, наконец, въевшийся запах крови.

* * *

Дома у Ковальчиков было всего одно кресло, и оно принадлежало Янеку. Дети теснились на большом диване, а Лена предпочитала двухместный диванчик (хотя второе место неизменно было завалено ее бумагами), поэтому с годами кресло постепенно промялось под ним, и теперь подушки сами собой подстраивались под формы его тела. Однако сегодня вечером, усевшись в кресло, Янек впервые за последнее время обнаружил, что ему неудобно. У него из мыслей не выходили эти трубы, и он просто не мог найти позу, чтобы расслабиться и должным образом подумать о них. Его терзал тот же самый вопрос, что и весь этот месяц: как ему быть?
Столкнувшись с этим впервые, Янек решил, что где-то в трубах спрятан труп. Возможно, кто-то решил избавиться от жертвы убийства, расчленяя ее и последовательно спуская в трубы. В богатой части Баньян-Корта хватало безжалостных мерзавцев. Проклятие, если вспомнить, что говорят о самом Тобиасе Фелле… Но нет, это была какая-то бессмыслица. Все то, что видел Янек, поступало в  квартиры, но даже в извращенной сантехнической системе здания водоснабжение было полностью отделено от канализации. Затем он обдумал возможность того, что где-то в трубах прячется случайно застрявший там при их установке рабочий. Но это было нелепо. Да, «Инсегур груп», конгломерат, который Фелл нанял для возведения Баньян-Корта, был печально знаменит полным пренебрежением к технике безопасности, и уж Янек-то знал об этом – в свое время он работал в одном из зарубежных филиалов. И все-таки такое объяснение казалось слишком натянутым. К тому же неприятности начались только с месяц назад, а прошло уже несколько лет с тех пор, как была возведена эта, новая часть здания. Все очевидные объяснения казались абсурдными. Кроме, конечно, того, которое не вязалось со здравым смыслом: здание было больно.
Янек не смог бы выразить словами, откуда появилась эта мысль и как она может быть правдой, однако в глубине души он был уверен, что это так. Он всегда умел увидеть в здании единое целое, обладающее своей кровеносной системой труб и кранов, и сейчас внутреннее чутье кричало ему, что это болезнь. Баньян-Корт разлагался. Больше того, ему становилось все хуже. Каждый новый раз кровь стекала чуть дольше, и пахла она чуть хуже. Нужно было что-то предпринимать.
Янек говорил себе, что нужно обратиться в полицию. Он хотел это сделать, честное слово. Он хотел свалить это на кого-нибудь другого, чтобы можно было лежать в постели с женой, сознавая, что проблемой занимается тот, кто обладает нужными навыками. Но ведь так просто никогда не бывает, правда? Янек в прошлом уже не раз имел дело с властями и знал, как плохо они относятся к тому, что кажется бессмысленным. При самом благоприятном раскладе ему поверят, раздерут на части систему водоснабжения здания и обнаружат… что-нибудь рациональное. Может быть, труп, метод, которым избавляется от своих жертв серийный убийца, или что-нибудь столь же ужасное. Да, Янек станет героем, но при этом растеряет всех своих самых щедрых клиентов. А в худшем случае он растеряет их просто так. Итоговой наградой станет очередное снисходительное нравоучение от какого-нибудь сраного полицейского, у которого нет других дел, кроме как делать прозрачные намеки насчет депортации. Нет, для того чтобы он пошел на подобный риск, все должно быть гораздо хуже.
Несколько недель назад Янек дал себе слово сообщить о случившемся, если жильцы начнут болеть. Если в этих трубах разлагается труп, человеческий или нет, вскоре это начнет сказываться на здоровье тех, кто здесь живет. Если кровь настоящая, и она попадет в питьевую воду, вскоре люди начнут болеть. Янек следил за новостями, даже попросил малышку Юлию показать, как настроить поисковую систему Интернета предупреждать о вспышках заболеваний в районе – точнее, в самом Баньян-Корте, – не объясняя ей, в чем дело. Пока что ничего не было. Единственным свидетельством того, что здесь не все ладно, были вызовы, становившиеся все более частыми.
Итак, возможно только одно заключение. По крайней мере, на взгляд Янека. Однако он не смел обмолвиться о нем Лене. В конце концов, она ведь врач и не склонна к предрассудкам. Хотя Янек даже не думал о том, чтобы сказать ей это в глаза, но он считал свою жену немного закоснелой. Для нее болезнь была чем-то таким, что поражает только людей и животных. Также, наверное, нельзя было делиться своими подозрениями с теми, кто работал в Баньян-Корте. Они просто отмахнутся от него, однако они не видели то, что видел Янек, и он не представлял себе, какой будет их реакция, если они это увидят. Нет, если он хочет должным образом все расследовать, ему нужно подступиться с другой стороны. Вздохнув, Янек включил компьютер и стал набирать сообщение.

* * *

– Ну, сколько, по-вашему, это займет?
– Все зависит от того, в чем дело, – пожал плечами Янек. – Возможно, несколько недель.
Консьерж, у которого сегодня, к счастью, был бейджик с именем «Джейсон», искренне улыбнулся, склонив голову набок.
– В таком случае, полагаю, вы станете у нас частым гостем. Это никак не коснется жильцов? Народ на этой стороне привередливый.
– Только коридоры и служебные помещения, – заверил его Янек. – Но, возможно, мне придется отправиться на заднюю половину. Как туда попасть отсюда?
Джейсон застыл на мгновение, и у него мелькнуло недоумение, словно мысль отправиться из передней части Баньян-Корта в заднюю была ему совершенно чуждой.
– В основном… э… – Он запнулся, подбирая слова. – Кажется, в основном все ходят через улицу.
– Должна быть дверь. – Янек не собирался наматывать километры каждый раз, когда ему потребуется выяснять, куда ведет та или иная труба.
– Пожалуй. Но она наверняка заперта.
– Тогда у вас должен быть ключ.
Почему-то весь этот разговор действовал Янеку на нервы. Джейсон постоянно останавливался, теряя нить разговора. Оглядывался на пустую каморку позади, словно спрашивая разрешения.
– Ну да, – наконец сказал он. – Я дам вам служебный комплект.
Достав колечко с ключами и электронными «таблетками», Джейсон сдул пыль с регистрационного журнала, и Янек послушно в нем расписался. Помимо воли он обратил внимание на то, что предыдущая запись была сделана почти два года назад.
– Мало кто берет эти ключи, – произнес Янек, и Джейсон, помедлив мгновение, разразился хохотом, что застало Янека врасплох, поскольку ничего смешного он определенно не сказал.
– Обыкновенно мы сопровождаем таких рабочих, как вы, обеспечиваем им доступ куда нужно, – ответил Джейсон. Снова оглянувшись на каморку, он усмехнулся и покачал головой. – Но мне сказали, что у вас полно работы, так что, полагаю, так… ну, будет проще.
– Точно. Увидимся.
Развернувшись так быстро, как это только можно было посчитать вежливым, Янек направился к лифтам. К счастью, на этот раз Джейсон даже не попытался последовать за ним. Янек был счастлив избавиться от назойливого консьержа. Он заготовил много лжи насчет того, чем собирался заняться. Пока что в его отчетах говорилось только о грязной воде и протечках, и этой сети обмана оказалось достаточно для того, чтобы управляющий зданием официально поддержал его стремление «найти источник недавних проблем с водопроводом». И даже так Янеку не нужны будут зрители, когда он начнет отдирать дорогой ковролин или простукивать стены, чтобы должным образом взглянуть на трубы. Ну а если он окажется прав относительно того, в каком они состоянии, определенно, будет лучше, если никто не увидит его находку.

* * *

Если честно, Янека нисколько не удивило то, какой запутанной и бестолковой была система водоснабжения Баньян-Корта. Что еще можно было ожидать? И все-таки он, пробив в одном месте стену, застыл, потрясенно уставившись на открывшуюся его взору огромную чугунную канализационную трубу. Этот анахронизм, насчитывающий по меньшей мере полтораста лет, вызвал у Янека ассоциации с толстой варикозной веной, распухшей от возраста и болезней. Может быть, существование старинной трубы имело бы какое-то объяснение, учитывая почтенный возраст первоначального строения, если бы только находилась она не на одиннадцатом этаже, значительно выше того уровня, на котором заканчивалась бывшая фабрика. Для того чтобы использовать эту старую трубу здесь, ее нужно было специально разобрать, а затем установить на новом месте несколькими этажами выше, что было бессмысленно. И не то чтобы старые чугунные трубы не могли исправно служить при надлежащем уходе; просто современные системы многократно надежнее, и устанавливать их гораздо проще.
Конечно, это был самый крайний случай, но подобные примеры Янек встречал в течение всего дня. Новые трубы также попадались, поскольку системы водоснабжения первоначального здания просто не хватило бы на весь Баньян-Корт, но все-таки хребтом оставались старые железные трубы, артерии и кишечник, к которым подсоединялось все остальное. Если бы Янека попросили высказать свое мнение, он бы даже предположил, что новых труб больше в тесной, убогой задней половине здания, а все старое собрано в помпезной передней части. Янек работал в строительстве много лет, но он не мог предложить ни одного разумного объяснения этому. Кто-то потребовал сделать именно так, и этот кто-то, кем бы он ни был, был настолько богатым и могущественным, что никто не посмел ему отказать.
Янек понял, что ему придется копать глубже. Для того чтобы поставить диагноз, ему понадобится увидеть самые страшные симптомы, а трубы были ключом, он был в этом уверен. Поэтому Янек потратил несколько часов на то, чтобы определить, где самая высокая их концентрация, и принялся за работу.

Чтобы получить доступ к короткой подводящей трубе, много усилий не потребовалось. Положив на пол кусок вырезанной штукатурки, Янек начал отвинчивать заглушку. Началось все гладко, но затем заглушка резко встала, по-видимому, прочно застыв. Янек остановился, перебирая все возможности. Конечно, заглушка была старой, но, судя по внешнему виду, нельзя было сказать, что она прикипела намертво. Янек отвернулся, ища в сумке с инструментом то, что могло бы сдвинуть заглушку с места, и вдруг застыл, услышав позади негромкий шум. Разумеется, он узнал этот звук: заглушка медленно вращалась, отвинчиваясь у него за спиной. Здесь, с трубами Янек был совершенно один; вот уже целый час он не видел ни одной живой души, и если заглушка отвинчивалась, отвинчивали ее изнутри.
Янеку нужно было обернуться, он должен был это сделать. Какой смысл проделывать все это, если он не сможет своими глазами посмотреть на то, что обнаружил? Однако в настоящий момент меньше всего на свете ему хотелось увидеть то, что собиралось появиться из трубы. Звук прекратился, и Янек на какое-то мгновение ощутил облегчение, но затем раздалось «тук-тук-туки-тук» чего-то маленького и твердого, стучащего изнутри по чугуну.
Оно звало Янека. Приглашало посмотреть.
Янек обернулся к трубам как раз в тот момент, когда крышка полностью отвинтилась и с грохотом упала на пол. Последовало мгновение тишины, словно для усиления эффекта, после чего ее нарушил поток зловонной жидкости, хлынувшей из трубы на Янека. Тот непроизвольно отступил назад, не отрывая взгляда от черного отверстия. Там был он, белый и скользкий на фоне темного чугуна. Палец. Сквозь разложившиеся мягкие ткани проглядывала кость, бледная и холодная, а то, что уцелело, распухло, превратившись во вздутые восково-желтые комки.
Янек ждал. Чем бы это ни было, это еще не закончилось. Он был в этом уверен. Палец высунулся из отверстия, слишком узкого для того, чтобы в нем поместилось что-либо более широкое, чем последовавшая за ним полусгнившая рука. Она снова постучала, теперь уже по трубе снаружи – стук влажной кости по ржавому чугуну, – очевидно, привлекая внимание Янека. Тот едва не рассмеялся: ну разве мог он оторваться от созерцания ритмичных движений этой настойчивой руки мертвеца? Рука потянулась к нему, затем медленно, сосредоточенно изогнула тонкий указательный палец, подзывая его.
Янек приблизился, шаг за шагом, испытывая отвращение, но также и любопытство к этому странному приглашению. Ему хотелось держаться на расстоянии; он отчетливо представил себе, как рука внезапно резко высовывается из трубы и хватает его за горло, погружая липкие, разложившиеся пальцы в гортань. Однако он продолжал приближаться до тех пор, пока не оказался рядом с трубой. Постояв немного, Янек собрался с духом и наклонился так, чтобы его глаза оказались на уровне отверстия, заглядывая во мрак трубы, виднеющийся по краям тощего запястья. Машинально взяв фонарик, он нажал кнопку, посылая мощный луч света прямо в отверстие. Рука тотчас же скрылась внутри.
Янеку потребовалось какое-то время, чтобы полностью осознать то, что он там увидел. Его глаза упорно цеплялись за мельчайшие детали, стараясь всеми силами не сосредоточиваться на общей картинке. Множество белых костей и вздувшейся плоти, которых хватило бы на целое тело, но все было так смято и стиснуто, что сказать наверняка было нельзя. Труба имела в поперечнике всего восемь дюймов, и был виден лишь небольшой кусок, отходящий от тройника; Янек не находил никакого анатомического смысла в этом месиве. Он различил что-то, похожее на ступню. К ней прижималось то, что могло когда-то быть грудной клеткой. Все это было покрыто рваным и грязным серым рабочим комбинезоном, показавшимся Янеку знакомым. Посреди этого месива луч фонаря выхватил одинокий голубой глаз. Глаз моргнул, не затуманенный и мертвый, а горящий, живой и сосредоточенный. Он не отрывался от Янека, а рядом что-то такое, что могло быть зубами, переменило положение. Мертвец пытался улыбнуться?
Все пришло в движение: кости, кожа и текстиль зашевелились, открывая в луче света всего мертвеца. Еще мгновение – и Янеку удалось сложить отдельные черты в лицо, увенчанное разбитой каской, когда-то давно бывшей белой. Это, а также комбинезон, создало у Янека жуткий образ того, что он перед собой видел, и лишь сознание, что у него глаза карие, позволило ему прогнать страшную мысль, будто он смотрел на свой собственный изуродованный труп. Месиво продолжало двигаться, и Янек разглядел сломанную страховку, обмотанную вокруг него, с перепутанными порванными лямками и разбитыми стальными карабинами, создающими образ чего-то среднего между скованным кандалами узником и гротескно упакованным подарком.
Затем все это скользнуло назад, бесшумно скрывшись в трубе, словно затянутое насосом. Месиву потребовалось не больше пары секунд, чтобы покинуть луч света фонарика, оставив после себя лишь бледный кровавый осадок изнутри чугунной трубы. Янек снова остался один. Отойдя к противоположной стене, он тяжело прислонился к ней, чувствуя, как все его тело стиснул леденящий холод. Янек сполз по стене и уселся на полу рядом с сумкой с инструментом. Даже не потрудившись взглянуть, есть ли под потолком датчики пожарной сигнализации, он трясущимися руками поднес ко рту сигарету. Ему хотелось подумать, осмыслить увиденное, однако рассудок его оставался абсолютно пустым.

Серый комбинезон, белая каска. Облачение настолько обычное, безликое, что никто бы не обратил на него внимания, кроме Янека. Кроме тех, кто был одет так же в тот день, когда он едва не утонул.
Это случилось много лет – десятилетий назад, еще до того, как Янек перебрался в Англию, до того, как он начал работать на себя, еще когда он подрабатывал в крупных строительных фирмах. Он устроился на новое место, молодой и дерзкий, блаженно не слушая замечания старших товарищей, более опытных коллег, предостерегающих, что компания – один из зарубежных филиалов «Инсегур групп» – славится очень сомнительными стандартами техники безопасности, что нужно крайне осторожно работать с ее оборудованием и снаряжением, которое очень часто из-за проблем с обслуживанием находится в плачевном состоянии. Впрочем, даже если бы Янек и послушался их, это вряд ли помогло.
Они выполняли работы на водохранилище, не очень большом. Простое ремонтное обслуживание крошечного центра управления, расположенного посередине, в конце длинного стального моста, устремившегося от железобетонного берега через неподвижную темную воду. Многочисленные знаки предупреждали о том, что купаться здесь опасно, пугая подводными течениями, которые затянут глупца, осмелившегося ослушаться, в могилу на глубине. Не обращая на них внимания, молодой Янек застегнул на себе страховку и позволил своему рассеянному, скучающему напарнику опустить его к поврежденной трубе, чтобы занять удобное место для работы. Воспоминания о грозных словах, обещающих страшную гибель, вернулись только тогда, когда он услышал треск и увидел, как начинают лопаться старые, сгнившие стропы, на которых он висел.
Янек даже не пытался описать словами то, какой холодной оказалась вода. Она не могла быть такой холодной, как это сохранилось у него в памяти, – это было просто невозможно. В последующие годы Янеку приходилось плавать в буквально замерзших реках, но даже они не казались такими ужасающе, бесконечно холодными, как воды водохранилища, в которое он свалился. Казалось, все чувства разом покинули его. Он уже тогда считал себя неплохим пловцом, а до берега было меньше пятидесяти метров, но ему словно отключили все мышцы. Янек слабо барахтался, страховка, призванная его защитить, теперь сковывала его движения, увлекая на дно. Бесконечно ледяная вода врывалась ему в горло и легкие, и он с отчетливой обреченностью понял, что умрет.
Однако в молодости Янек, похоже, обладал везением, которое по большей части покинуло его в зрелые годы. Конкретных деталей своего спасения он так точно и не узнал, но, судя по всему, товарищам удалось вытащить его из водохранилища до того, как он захлебнулся или его прикончило переохлаждение. Янек остался жив, хотя следующие несколько недель, как он вспоминал, выдались крайне неприятными. Он не только не мог работать, что создало определенные финансовые проблемы для его семьи; его навестили одетые с иголочки мужчины начальственного вида, давшие понять, какой плохой затеей будут судебные тяжбы по поводу ненадлежащих мер безопасности. Хуже всего было то, что вопрос об увольнении из компании даже не вставал, так как это оставило бы его семью в очень тяжелых условиях. Только через год Янек смог, наконец, начать работать на себя. Еще один год ему пришлось носить серый комбинезон и грязно-белую каску, вспоминая смерть в пучине, едва не постигшую его.

* * *

– Все в порядке?
Этот заданный негромким голосом вопрос разбил воспоминания Янека подобно выстрелу из дробовика. Поспешно поднявшись на ноги, он покачал головой и пробормотал что-то невнятное, разбрасывая вокруг окурки.
– Эй, эй… все в порядке. Извините. Сейчас многие курят в помещении. Я никому не скажу.
Говорившим был молодой парень в поношенной футболке, не по размеру большой. Черты его лица были мягкие, однако они свидетельствовали о том, что ему за его недолгую жизнь уже пришлось столкнуться со многими превратностями судьбы. Кожа несла следы продолжительного пребывания на открытом воздухе, а в глазах застыло жесткое выражение. Однако сейчас его сочувствие казалось искренним, и Янек не уловил ни тени снисходительности, с которой так часто сталкивался на более дорогой половине Баньян-Корта.
– Я… да. – Янек постарался совладать с собой. – Все в порядке. Просто… упал. Прихожу в себя.
– Да, понимаю. – Парень посмотрел на него так, словно их объединяла какая-то тайна. – Так действует на людей это место.
У Янека по спине пробежали мурашки. Этот человек видел то, что видел он? И поверит ему? Можно ли на это надеяться? Какое-то мгновение парень смотрел на него с непроницаемым лицом, затем протянул руку.
– Дамиан, – сказал он.
– Янек. – Он осторожно пожал руку.
– Ну, Яник. – Дамиан усмехнулся, и мужчина в годах ощетинился от того, как он произнес его имя. – Что вы думаете по поводу нашего скромного дома? Я так понимаю, вам здесь не нравится?
Янек покачал головой.
– Я хочу сказать, формально и мне тоже. – Парень указал на свою одежду. – Здешние снобы меня не признают. Я с другой половины, понимаете?
Он указал в конец коридора, где находилась одна из хорошо спрятанных дверей, соединяющих две половины Баньян-Корта. Янек задумался над ответом, однако Дамиан не стал ждать.
– Все дело в том, – продолжал он, – что нас хотят убедить в этом, понимаете? Убедить в том, что это два обособленных мира, мы и они, моя сторона и твоя сторона. Раз мы живем в разных местах, мы разные люди. Но это ложь. Вы только взгляните на расстояния, они не сходятся. Нас стараются держать врозь, но из этого ничего не выйдет, если мы будем заодно. Полагаю, это разумно. Если все будут только смотреть друг на друга, никому и в голову не придет поднять взгляд вверх. Вы понимаете?
Янек определенно не понимал своего нового знакомого, однако от его негромкого, настойчивого голоса у него закружилась голова.
– Извините, – смущенно улыбнулся Дамиан. – Похоже, я привык к монологам.
– Я здесь только из-за труб, – сказал Янек, собирая инструмент.
Подобрав с пола заглушку, он машинально шагнул к трубе, чтобы завинтить ее на место. Его взгляд упал на отверстие, и рука застыла в воздухе: в памяти тотчас же воскрес образ того, что было внутри.
– Трубы – это не пустяки, Яник. Они – это внутренности здания, именно благодаря им оно живет.
– Да. – Янек обернулся, удивленный встрече с тем, кто думал так же, как он сам. Он указал на открытую трубу. – Это организм, но больной, разлагающийся. Там внутри есть что-то, собирающее всю заразу.
– Подобно злокачественной опухоли.
– Возможно, или вроде тромба. Но, по-моему, основополагающая причина не в этом. Я не знаю, отчего оно болеет.
– Гм. – Дамиан задумался. – Это здание – каннибал, оно построено на своих собственных развалинах. На мой взгляд, подобное порождает болезнь. Что вы видели?
Его тон был таким серьезным, таким искренним, что Янек почувствовал, как ложь, которую он уже собирался произнести, застыла на устах.
– Скелет, – сказал водопроводчик, удивляясь тому, с какой готовностью доверился этому странному парню. И тут же залился краской, осознав, как глупо это прозвучало, произнесенное вслух. – Я видел скелет. В трубах.
Дамиан кивнул, не замечая нелепость этого заявления или не обращая на нее внимания.
– Вы знаете, чей это скелет?
Янек покачал головой.
– Думаю, какого-то рабочего. Он был в комбинезоне, в каске. Как я.
Последовало молчание. Парень задумался над его словами. Определенно, он что-то знал об этом здании, поэтому Янек решил надавить.
– Что здесь происходит?
– В Баньян-Корте? – спросил Дамиан. – Занимался этим. Но не трубами. Как-то даже не подумал о них.
– Кто-нибудь погиб при возведении этого здания? Может быть, водопроводчик, которого заставили выполнять опасную работу?
– Не думаю. – Пауза. – Но здешний народ – все они разбогатели, измываясь над другими людьми, по-другому этого никогда не бывало. Не удивлюсь, если кто-нибудь из них обошел стороной несколько правил и требований. И запятнал руки кровью. В первую очередь это относится к тому, кто наверху. – Дамиан поднял взгляд на потолок, затем снова посмотрел на Янека. – Я так думаю, вам лучше проследить за этим скелетом, если вы хотите поставить зданию правильный диагноз. – У него зажглись глаза, и Янеку стало не по себе. – Только спросите самого себя, действительно ли вы хотите знать, поскольку я не знаю, что хочет показать вам это здание.
Янек кивнул.
– А потом непременно разыщите меня. У меня есть… не знаю… Я работаю над одной теорией.

Слова парня не выходили у Янека из головы, непрерывно кружась, пока он пытался сосредоточиться на работе. Сначала Янек попробовал держаться подальше от Баньян-Корта. Несколько дней он просидел дома, борясь с любопытством, тянувшим его обратно. Но всякий раз, когда Янек собирался отослать управляющему зданием электронное сообщение о завершении работ, его рука зависала над клавишей «отправить», и в конце концов он удалял черновик. В самые мрачные моменты Янеку начинало казаться, что увиденное в трубе было отголоском его собственного будущего, в котором он мертвый оказывался погребен в хитросплетении труб Баньян-Корта. Он лежал ночью без сна рядом с тихо посапывающей Леной, гадая, не собственную ли смерть преследует по чугунному лабиринту.
Лена попыталась поговорить с ним об этом. Янек понимал, что стал молчаливым, замкнутым, жена видела у него в глазах усталость. Но что он мог ей сказать? Как можно было объяснить то, во что он ввязался? Янек постарался убедить Лену, что его вымотала тяжелая работа, и поцеловал детей, желая им спокойной ночи.
Но хотел Янек возвращаться в Баньян-Корт или нет, он никуда не мог деться от своей работы. Поступали новые жалобы на «плохую воду», которую нужно было слить. Как ни хотелось Янеку забыть об увиденном и уйти прочь, на один заработок Лены они прожить не могли. Не было и речи о том, чтобы отказаться от работы. Поэтому Янек снова и снова входил в сверкающие стеклянные двери Баньян-Корта. И после того как кровь сливалась из ванных богачей, возвращался стук, мягко предлагающий ему двигаться дальше. Что он в конце концов и сделал.
Янек стал проводить все больше времени в коридорах и служебных помещениях массивного здания, прислушиваясь к стуку, обостренными чувствами улавливая слабый медный привкус старой крови. Еще трижды он видел «тромб», месиво, протискивающееся по старым трубам. Янек как мог следовал за ним, откликаясь на стук, зазывающий его все дальше, и снова и снова отбивал штукатурку, открывая древний чугун. Временами кровавый сгусток оставался в системе канализации, в другие моменты каким-то образом втискивался в водопроводные трубы, такие тонкие, что невозможно было представить себе, как в них помещалось что-либо, обладающее костями. Янек пришел к заключению, что кости и мягкие ткани не были настоящими; это было нечто другое, призрачное, но выглядело оно материальным и пахло по-настоящему. Запорные краны не оказывали никакого действия, месиво перемещалось по внутренностям здания, как ему заблагорассудится, а Янек упорно его преследовал.
Он неизменно терял месиво, перемещаясь между передней и задней половинами Баньян-Корта, словно граница представляла собой барьер, пересечь который оно не могло. Если Янек слышал стук рядом с оздоровительным центром, он терял его задолго до того, как добирался до старого ржавого лифта, и наоборот. В нем нарастало отчаяние, в котором начинал тонуть страх. Разве он делает не то, чего от него хотят? Гоняется за сгустком по всему проклятому дому? Так почему же месиво постоянно исчезает? Если только оно не стремится привести его именно туда. Куда-то между половинами. У сантехника перехватило дыхание.
Джейсон ничего не говорил о том, чтобы Янек вернул ему ключи; больше того, в последние два дня его не было за стойкой. Поэтому Янек стал присматриваться внимательнее к дверям, соединяющим две стороны, к коротким коридорам, пролегающим между ними, не заметить которые было проще простого – как будто их спрятали умышленно. Эти массивные двери не желали оставаться открытыми. У Янека не выходили из головы слова Дамиана о том, что с расстояниями что-то неладно.
Он начал проводить измерения, проверяя одно предположение. Полной уверенности не могло быть без знания точных размеров квартир – еще одно раздражение, которое пришлось задавить, – и все-таки вскоре Янек укрепился в мысли, что между двумя половинами здания существовало пустое пространство. Промежуток футов в десять между передней и задней частями, в котором труб не было. Где они исчезали. Скрытая пустота в самом сердце Баньян-Корта.
Проникнуть туда было невозможно. Янек искал, проверял двери и технические люки, но ничего не было. Нет, он с этим не смирится. После всего, после того как его неделями таскали по этому кровавому кошмару, его не остановит какая-то стена. Янеку пришлось спуститься пешком с восьмого этажа, чтобы забрать из своего фургона кувалду и ломик. Возможно, не самый распространенный инструмент в арсенале сантехника, но именно то, что требовалось в данной ситуации. Янек потратил полчаса на поиски нужного места в проходе между двумя сторонами. Он собрался с духом. Пришло время провести хирургическую операцию.
Янек крякнул, погрузив кувалду в стену. Вся злость покинула его, когда ему в лицо брызнул фонтан штукатурки. Высвободив кувалду, он нанес еще один удар. И еще. Пролом с неровными краями расширялся, маня Янека внутрь.

Перед ним простиралась темнота, непроницаемый мрак ядра в центре здания. Вниз до самого фундамента и далеко вверх до пентхауса – зияющая рана между двумя половинами, сшитая неровными стежками труб. Освещения в каменном колодце, открытом кувалдой Янека, не было, и хотя луч его фонаря выхватывал прямо впереди голую кирпичную кладку, если он направлял его вверх или вниз, луч быстро терялся в темноте, словно проглоченный. Из стен, обозначающих концы соответствующих половин Баньян-Корта, торчали толстые чугунные трубы, неправильной формы, перекручиваясь и расползаясь в стороны, теряясь из вида, подобные причудливым стежкам, с трудом удерживающим вместе два края. Они движутся? Нет, несомненно, это лишь дрожание луча фонаря. Но, просунувшись в проделанный пролом, Янек увидел, что трубы слегка пульсируют, словно железо пытается подражать кровеносным сосудам живого организма. И все они вели вниз, в дыру.
Янек выпрямился, стараясь понять, что перед собой видит, и тут послышалось знакомое «тук-тук-туки-тук». Вздрогнув, Янек вдруг понял, что на самом деле тромб не один. С самого начала он гонялся не за одним-единственным месивом. Останками одного несчастного рабочего. Каждая труба была наполнена звуком влажных, сдавленных тел, ползущих по ним. И дело было не только в трубах. Воздух заполняли звуки десятков, сотен забытых мертвецов, которые двигали стены, перекрытия, провода… Они распространялись по внутренностям здания подобно отраве, движением и звуками привлекая к себе внимание Янека, умоляя его заметить их бессмысленный и неоплаканный уход из жизни. Кто-нибудь из этих людей умер здесь? Имело ли это значение? Но именно сюда они притащили свои истерзанные, разложившиеся останки оттуда, где их искалечила незакрепленная машина, раздавила сорвавшаяся бетонная плита, обрекло на падение с высоты сломавшееся ограждение. Где их отправила в ледяную воду лопнувшая гнилая страховка. Именно здесь они произносили свою обвинительную речь, взывая к тем, кто мог их услышать.
Так было построено это здание. Эти души, эти призраки не были случайными сгустками и невидимыми опухолями – они составляли сущность Баньян-Корта. Здание не заболело, оно было возведено уже больным. Но почему? И что хотели от Янека эти души, которыми оно было заражено?
Наконец фонарик Янека высветил железные скобы, проходящие рядом с проделанным им отверстием и скрывающиеся из вида высоко вверху и далеко внизу. Он понял, что его просят забраться на них, и, присмотревшись внимательнее, догадался, в чем дело. Болты, крепящие эту примитивную лестницу к стене, проржавели насквозь. Они ни за что не выдержат его вес дольше нескольких секунд. Он провалится вниз, в темноту, где его уже ждут, где его встретят. Призраки хотят, чтобы он присоединился к ним, поскольку им отчаянно хочется чем-то поделиться с ним.
Янек долго стоял, прислушиваясь, пока наконец не принял решение.

* * *

Лена Ковальчик уже несколько недель тревожилась за своего мужа. Он спал плохо, просыпался среди ночи и подолгу разглядывал схемы водопровода в здании, о котором упорно не хотел говорить. Но Лена не настаивала, не приставала к нему. Даже в тот вечер, когда пришло приглашение, после того как Янек вернулся домой за полночь, промокший насквозь с головы до пят, несмотря на то, что дождя не было. Пробормотав что-то насчет прорвавшейся трубы, он направился прямиком в душ. Лена понятия не имела, как быть, поэтому она просто оставила странное письмо на столе на кухне и легла спать. В конце концов, адресовано оно было Янеку.

ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает 
ЯНЕКА КОВАЛЬЧИКА 
присутствовать на званом вечере по адресу 
Баньян-Корт, 1, вечером 16 августа 2014 года. 
Доступ в пентхаус будет обеспечен 
посредством грузового лифта 

Поговорить об этом можно будет потом. Сейчас же Лена была счастлива уже тем, что ее муж жив и здоров.

Двенадцатый. Точка зрения

Дамиан Симпсон. 
Баньян-Корт, 94 

Привет, Кари! 
Нашел эту старую запись, разбирая материал при подготовке к ретроспективе. Не могу точно сказать, когда он мне ее прислал, но я явно ее пропустил. Я прикинул, что имело смысл подготовить приличную расшифровку, поскольку запись некачественная, и решил отправить одну копию вам. Хотя бы для того, чтобы у вас было что-то конкретное, если вы начнете задаваться вопросами. Знаю, мы уже несколько раз разбирали это, но, принимая в расчет то, что случилось, полагаю, полезно будет взглянуть, откуда там появился Дамиан. Дайте знать, если это наведет на какие-нибудь мысли и воскресит воспоминания. По-прежнему решительно настроен добиться этого интервью. 
С наилучшими пожеланиями, 
Дэвид. 

[Временной код 03:11 02–08–2014]

[00:00] На переднем плане лицо мужчины. Он гладко выбрит, с темно-русыми волосами средней длины, местами с проседью. Лицо у него молодое, но со свидетельствами пережитых невзгод, огрубелое, с морщинами в уголках глаз. Он в застиранной футболке. У него за спиной стена непримечательной гостиной. Дешевый календарь висит рядом с небольшой фотографией в рамке, сюжет которой загораживает голова мужчины. За правым плечом окно. За ним темно, но многочисленные огни вдалеке говорят, что комната находится на верхних этажах, с видом на Лондон.

Мужчина пристально смотрит в объектив камеры, словно решая, что сказать. Голос его звучит тихо и невнятно.

Дамиан:  Это… э… не знаю. Просто [неразборчиво] наверное.

[00:11] Он потирает лицо, камера смещается в сторону, позволяя увидеть в углу кадра стол. На столе разложены листы миллиметровой бумаги, судя по всему, с нарисованными от руки чертежами.

Дамиан:  Нет. Не надо.

[Остановка записи]

[Временной код 14:39 09–08–2014]

[00:29] Дамиан сидит в кресле напротив камеры. Изображение стабильное, камера, скорее всего, стоит на штативе. Дамиан определенно предпринял попытку придать себе более респектабельный вид: он кое-как причесался и надел мятую рубашку, застегнутую на все пуговицы. Лицо у него блестит от пота. Через окно у него за спиной теперь проникает солнечный свет, вдалеке смутно видна панорама Лондона. На столе, частично видном в углу кадра, разложены чертежи и схемы. Дамиан отпивает глоток воды из стакана. Он заметно нервничает.

Дамиан:  Расстояния… э… внутри здания какие-то странные. Они никогда не оказываются такими, как ждешь. Я хочу сказать, мы сильно полагаемся на зрение… люди сильно полагаются на зрение. Человек осматривает какое-то помещение, и ему кажется, что он его понимает. Чувствует размеры. Ощущает его. Но здесь зрение не помогает. Я хочу сказать, из всех чувств со зрением хуже всего. Запах и вкус также обманывают.

[01:02] Он слабо улыбается.

Дамиан:  Но вернемся к зрению. Это плохо. Мы считаем то, что видим, объективной, реалистичной версией того, что перед нами, однако все это относительно. Сознание человека, его глаза фокусируются на определенных фокальных точках, образующих каркас, а все остальное наматывается на них. У вас никогда не возникало такого чувства, кажется, по-французски это jamais vu, «никогда не видел», по аналогии с déjà vu, «уже видел»? Это когда вы смотрите на что-то очень знакомое, лицо матери или железнодорожную станцию, мимо которой проезжаете каждый день, и это выглядит… совершенно иначе. Чужим. Все, что вы помните, на месте, но какое-то не такое, словно переставленное. Это потому что ваш взгляд случайно остановился на других фокальных точках, не тех, к которым привык, и все остальное также немного меняется, подстраиваясь под это. Все кажется другим. Нельзя доверять тому, что говорит о пространстве взгляд. Половина этого – иллюзия, а другая половина – предположение.

[01:47] Он отпивает еще глоток воды. При этом движении фокусировка на мгновение пропадает. Когда камера снова фокусируется на Дамиане, он рассеянно чешет подбородок. На коже виден маленький тонкий шрам.

Дамиан:  Когда человек бездомный, он начинает видеть пространства по-другому. Я прожил на улице, не знаю, в общей сложности лет шесть, с перерывами. Выставили из дома, это старая история, сами знаете. Но последние несколько лет у меня есть работа и все такое. И все-таки я… [трехсекундная пауза]. Такое не забывается. Усвоенные уроки. И я говорю не о том, что узнал о людях [горький смешок], хотя это тоже кое-что. Нет, я говорю о том, что узнал о пространствах. Потому что бездомный всегда ищет место для ночлега, а еще запасной вариант на тот случай, если первоначальный окажется опасным или придется уходить. Полицейские и тому подобное. Приходится учиться оценивать ракурсы, потому что место, кажущееся уединенным и хорошим, на самом деле прекрасно просматривается с оживленной улицы, а место, вроде бы на самом виду, обладает каким-нибудь вывертом, благодаря которому его почти не видно. И это отлично. Этому быстро учишься.

[02:28] Он встает и подходит к окну, отчего фокусировка снова пропадает.

[02:34] Он поворачивает ручку и открывает окно. Качество звука меняется вместе с выравниванием давления воздуха, слышен шум легкого ветерка. Дамиан делает глубокий вдох, но разочарованно фыркает. По-видимому, воздух не такой свежий, как он надеялся. Он продолжает говорить, стоя у окна.

Дамиан:  Гораздо больше времени уходит на то, чтобы научиться разбираться в направлении ветра, в температуре. Если человек оказывается на улице в конце весны, летом, как я, он даже не думает об этом до тех пор, пока не нагрянет осень, но тогда учиться приходится очень быстро. Если никакой крыши над головой вообще нет, нужно прикидывать, насколько теплым окажется место для ночлега, насколько защищенным от ветра. И, поверьте мне на слово, в таких вещах глаза лгут. Форма пространства сильно меняется от того, как оно сохраняет тепло, как оно направляет воздушные потоки или преграждает их. Какую оно обеспечивает защиту. Тут в основном приходит на помощь осязание, но также и слух, нужно навострить уши и прислушаться, это также… [Смех] Я хочу сказать, в этом отлично разбираются летучие мыши. У них это врожденное. [Пауза] Здесь им было бы плохо. Вот в чем одна из… Я хочу сказать, вот почему мне… мне нужна запись. Мне нужны доказательства.

[03:30] Он протягивает руку и кладет ладонь на стену рядом с окном. Нажимает. Ничего не происходит.

Дамиан:  И я знаю, правильно? Я знаю, что это такое, что скажет мне психолог. Это очередная навязчивая идея, поскольку жизнь стала стабильной, а стабильность скучна. У меня есть где жить. У меня есть хорошая работа. [Пауза] Ну, у меня есть работа. Поэтому мое сознание начинает искать, как бы встряхнуться, как бы сделать более интересным монотонное однообразие. Я знаю, чем все кончится, если я не смогу остановиться, но… На мой взгляд, тут я прав. И мне нужна запись. Мне нужны какие-нибудь доказательства.

[03:50] Он делает жест в сторону камеры.

Дамиан:  Потому что пространства здесь, в Баньян-Корте, они неправильные.

[Остановка записи]

[Временной код 01:02 10–08–2014]

[03:59] Дамиан находится в другой комнате. Изображение наклонено, поскольку камера установлена неровно. В кадре видна незаправленная кровать, а рядом с ней батарея с развешанными на ней носками. На стене над кроватью плакат рок-группы «Хокуинд». Дамиан медленно расхаживает взад и вперед с рулеткой в руках. Его волосы вернулись к растрепанному состоянию, рубашка частично расстегнута. Под ней видны бандаж, перетягивающий грудь, и потертый медальон со святым Кристофером на тонкой металлической цепочке.

[04:18] Дамиан выходит из кадра, затем проходит мимо камеры, протягивая за собой рулетку. После чего снова встает перед камерой и, развернув рулетку, показывает значение измерения: 192 см.

Дамиан:  Речь не о моем жилище. Хотя да, это пенал. Наверное, это Лондон. Гм. Странно, как быстро человек привыкает к чему-то. Ладно, смотрите дальше.

[04:26] Он скручивает рулетку и выходит из кадра, затем снова растягивает ее поперек комнаты. Следует пауза.

Дамиан:  Так, стоп [неразборчиво] подождем, когда оно сотворит свое дело. Эта штука непредсказуема.

[04:39] Он садится на кровать и ждет.

[04:45] Дамиан ждет, но у него на лице появляется нетерпение. Он достает из кармана джинсов телефон, но, взглянув на камеру, убирает его и продолжает молча ждать.

Дамиан:  Так. Попробуем [неразборчиво].

[05:03] Он встает, разворачивает рулетку и проделывает измерения в третий раз.

Дамиан:  Ха!

[05:26] Дамиан снова встает перед камерой с мстительной усмешкой на лице. Он подносит рулетку к самому объективу. Камере требуется какое-то мгновение, чтобы сфокусироваться, но затем становится четко виден его указательный палец, застывший в нескольких миллиметрах до отметки 195 см.

Дамиан:  Это измерения между одними и теми же точками.

[05:30] Дамиан берет камеру в руки и направляет ее на другую стену, на которой виден отчетливый крестик из кусков красной изоленты. Он разворачивает камеру к другой стене, на которой над прикроватным столиком нанесен такой же крестик.

Дамиан:  Я живу здесь уже около трех месяцев. Это мой первый настоящий дом после психиатрической клиники, поэтому сначала я думал, что мне всё кажется. Я так долго жил вместе с другими людьми, что когда снова очутился один, пространства стали казаться мне неправильными. Но чувство не проходило, не давало мне покоя. Потоки воздуха какие-то не такие. Поэтому я занялся… В общем…

[05:41] Дамиан подходит к столу и берет записную книжку. Вернувшись назад, он встает перед камерой и раскрывает книжку. Объектив фокусируется на страницах, покрытых результатами измерений, среди которых почти все, но не все, одинаковые.

Дамиан:  Я не знаю, как это понимать. Но это не может быть… Господи, я [неразборчиво]. Я хочу сказать, я чувствую, что здесь что-то не так.

[05:59] Он откладывает записную книжку и садится на кровать лицом к объективу.

Дамиан:  Я хочу сказать, человек слышит, он знает. Когда тебя приперли к стене, тебя никто не замечает, и ты – даже не знаю, ты начинаешь видеть то, на что остальной мир не обращает внимания. И еще ты получаешь… э… ну, вы наверняка слышали много всяких сплетен. В том, что произошло, обвиняют общество, государство, вредные привычки – клюнуть на это проще простого. Существует множество теорий заговоров, множество самых бредовых теорий. Нужно быть осторожным. У меня как-то была подруга, по имени Оупел, она говорила, что не может слушать подобные рассуждения. Говорила, что если открыть сознание, в него проникнут черви. Не в буквальном смысле, конечно, – мысли, искажающие перспективу, меняющие отношение к окружающему миру, после чего человек перестает видеть все другое. Пожалуй, я понимаю ее точку зрения. Но я всегда слушал. Не верил – почти ничему не верил, но слушал. [Пауза] Что-то в этом здании не так. Холодные углы. Сквозняки там, где их не должно быть. Измерения не совпадают. Не знаю. [Пауза] Я не знаю.

[Остановка записи]

[Временной код 11:55 10–08–2014]

[06:51] Изображение темное и несфокусированное. Небольшое количество света проникает сверху, похоже, через крышку сумки. Слышится голос. Он приглушен тем, в чем несут сумку, но он громкий, с легким акцентом.

Говорящий 2:  …будет опасно.

Дамиан:  Извини, ты [неразборчиво], не мог бы повторить?

Говорящий 2:  Это не шутка. Я вовсе не пытаюсь тебя запугать.

Дамиан:  Ты только что сказал, что мне должно быть страшно.

Говорящий 2:  Тебе следует бояться не меня.

Дамиан:  Но кого, в таком случае? Чего?

Говорящий 2:  Тобиаса Фелла. Он [неразборчиво].

[07:19] Сумку с камерой переставляют, и в течение нескольких секунд звуки не слышны.

Говорящий 2:  …просто будь осторожен.

Дамиан:  Что не так с этим зданием?

Говорящий 2:  Что ты имеешь в виду?

Дамиан:  Оно неправильное. Ведь так? Здесь что, обитают привидения?

[07:24] Долгая пауза.

Говорящий 2:  Я не верю во весь этот бред.

Дамиан:  В таком случае чего ты боишься?

Говорящий 2:  Людей. Реальных людей. Обладающих властью.

Дамиан:  Да. Наверное [неразборчиво] хуже привидений.

Говорящий 2:  [Пауза] Но их нужно проверить. Ты просто не можешь остановиться.

Дамиан:  Буду откровенен. На мой взгляд, богач, страдающий психическими расстройствами, гораздо менее предпочтителен, чем призраки.

Говорящий 2:  Посмотрим. Возвращайся домой и постарайся не присматриваться слишком пристально. Что бы тут ни происходило, ты вряд ли захочешь ввязываться в это. [Неразборчиво] познакомиться с тобой, Дамиан.

Дамиан:  И я тоже. Да, кстати?..

Говорящий 2:  Диего. Удачи тебе. И, пожалуйста, будь осторожен. Здесь есть странные и опасные люди.

Дамиан:  Не сомневаюсь.

[07:51] Беспорядочное мельтешение указывает на то, что камеру достают из сумки. Она направляется в конец грязного коридора. В кадре мельком видна спина смуглого парня в старом костюме, скрывающегося за углом. Камера разворачивается к лицу Дамиана. У него за спиной виден крестик, нанесенный красной изолентой на стену.

Дамиан:  Странный тип. [Смех] Он мне понравился.

[Остановка записи]

[Временной код 02:25 11–08–2014]

[08:01] Дамиан сидит в том же кресле, что и в самом первом эпизоде. Теперь календарь у него за спиной виден более отчетливо. Это акварель, изображающая стилизованное «всевидящее око». Свет, проникающий в окно, более тусклый, чем прежде, и совершенно размытый. Дамиан сплел пальцы и нервно постукивает ими.

Дамиан:  Я долго думал. Мне удалось лишь проверить коридоры на этой стороне здания. Я гадаю, что там спереди, может быть, все эти богатые козлы…

[08:10] Он не договаривает. У него начинают дрожать руки. Он шмыгает носом, словно сглатывая слезы.

Дамиан:  Господи! Не знаю, если это [неразборчиво]. Полагаю, на самом деле это просто отвлекающий ход. Я хочу сказать, кому какое дело, черт возьми? Ну, правда, кому какое дело до того, что комнаты, коридоры и все остальное каждый раз оказываются не тех размеров? Мне, наверное. [Вздыхает] Но это хороший отвлекающий ход. Мне только очень хочется хорошенько выспаться, понимаете? Было бы не так плохо, если бы я смог хоть немного поспать, но, видит бог, приходится довольствоваться тем, что есть. И как будто мало того, что в некрологе на смерть отца упомянули мой настоящий пол, – этот гребаный поэтажный план вторгается в мою квартиру. Если только на работе мне не дадут пару недель на «скорбь». Это [неразборчиво]. Никому не нужно знать, что это вариант из серии «как я рад, что этот мерзавец сдох». Ублюдок выставил из дома своего родного ребенка и все равно удостоился теплых слов, когда сыграл в ящик. Мне очень хотелось поговорить об этом с Рут, но у службы адаптации и без меня дел хватает. В конце концов, я – пример успеха. [Невеселый смешок] И все же, наверное, небольшой отпуск даст мне время измерить коридоры. [Пауза] Господи, как же мне хочется выпить!

[08:50] Долгая пауза. Дамиан смотрит прямо в объектив камеры.

Дамиан:  Удалите этот кусок, хорошо? Когда человек… Не нужно, чтобы меня видели таким.

[Остановка записи]

[Временной код 07:42 11–08–2014]

[08:59] Коридор, похожий на тот, что был в эпизоде с Диего. Камера направлена на угол дверного косяка. Там смутно виднеется маленькое черное пятно. Камера снимает его крупным планом, и становится видно, что это другая камера, маленькая, спрятанная там, где ее почти не видно. Маленькая камера направлена так, чтобы захватить весь коридор.

[09:10] Две камеры несколько секунд смотрят друг на друга.

Дамиан:  Похоже, у нас появился друг.

[Остановка записи]

[Временной код 14:01 11–08–2014]

[09:19] Светловолосая женщина в темно-синей форме консьержа стоит перед стойкой в фойе, у нее за спиной стена, выложенная белой мраморной плиткой. Сквозь окна от пола до потолка в углу кадра льется дневной свет.

Консьержка:  Пожалуйста, сэр, уберите.

[09:22] Из-за камеры слышен голос Дамиана.

Дамиан:  Я просто хочу документально запечатлеть, что произойдет, если я попытаюсь войти в здание, где живу.

Консьержка:  Вы здесь не живете, сэр.

Дамиан:  Да, наверное, я живу в гетто для нищих, которое по чистой случайности имеет с этим зданием общие стены, верно?

[09:32] Консьержка пожимает плечами. Ей откровенно неуютно.

Дамиан:  Послушайте, я не собираюсь ни к кому приставать. Просто я [пауза]. Я хочу сходить в тренажерный зал.

Консьержка:  Сожалею. Оздоровительным центром могут пользоваться только жильцы апартаментов класса «премиум».

Дамиан:  Ну да, понятно. Только богатые всё получают бесплатно, да?

[09:41] Консьержка фыркает, затем берет себя в руки.

Консьержка:  Послушайте, я очень сожалею, но я не могу вас впустить. Таков порядок. Загляните в договор об аренде, это там обязательно прописано. Я не могу вас впустить. Извините.

Дамиан:  Конечно. Вы просто выполняете свою работу. Но вы лучше своего коллеги.

Консьержка:  Что? Кто-то из моих коллег был с вами груб?

Дамиан:  В открытую угрожал, что его друг изобьет меня, если я не уйду.

[10:01] Консьержка мрачнеет.

Консьержка:  Это был Джейсон. Послушайте, он предупреждал вас насчет «Макса» и его «характера»?

Дамиан:  Точно.

Консьержка:  [Вздыхает] Спасибо за то, что предупредили. Я скажу ему пару слов. В который уже раз.

Дамиан:  Я хочу сказать… да, вот почему я решил…

[10:13] Дамиан делает жест камерой, и изображение трясется.

Дамиан:  На всякий случай.

[10:15] Консьержка медленно перевешивается через стойку.

Консьержка:  [Шепчет] Послушайте, я вам не [неразборчиво] этого, но вашу [неразборчиво] и эту сторону связывают двери. Я не знаю, где они, но вряд ли все они заперты. Очевидно [неразборчиво] что я могу сделать.

Дамиан:  Спасибо. Вы… Спасибо.

Консьержка:  Не сто́ит. Я буду вам очень признательна, если вы не выложите эту запись туда, где ее сможет увидеть мое начальство.

Дамиан:  Разумеется.

[Остановка записи]

[Временной код 14:19 12–08–2014]

[10:54] Камера останавливается на двери с табличкой «80». Стены вокруг указывают на то, что это бедная половина Баньян-Корта. Слышится слабый шорох. Сначала кажется, что это проблемы с микрофоном, но когда камера приближается к двери, становится ясно, что это звук бумаги, которую разбирают, перекладывают и комкают внутри квартиры. Шорох сменяется ритмичным царапаньем карандаша, пишущего очень быстро. Оно громкое. Громче, чем можно было бы ожидать.

Дамиан:  Пока что никаких признаков этих дверей. Но зато я наткнулся на… вот.

[11:12] Камера нацеливается на пол, и становятся видны края листов бумаги, торчащих из-под двери. Фокусировка сбивается: это Дамиан опускается на корточки, чтобы достать один из них.

[11:19] Лист четко фокусируется в кадре. Виден логотип «Акман Блейн».

Дамиан:  Я стучал в дверь, но мне не ответили. Поиск в Интернете выдал, что это юридическое агентство. И самый важный клиент агентства? Тобиас Фелл, владелец здания. Возможно, это случайное совпадение. Возможно.

[Остановка записи]

[Временной код 23:40 12–08–2014]

[11:31] Дамиан у себя в спальне, сидит на краю кровати. Он во фланелевой пижаме, на прикроватном столике виден стакан воды. У Дамиана в руках три листа бумаги. Лицо у него встревоженное.

Дамиан:  «Они не настоящие». Вот что я ей сказал. Она была перепугана до смерти, и я хотел ее успокоить, но… [Пауза] Гм.

[11:37] Он смотрит на листы бумаги и выбирает один, а остальные кладет на кровать.

Дамиан:  Я вернулся. К двери с бумагами. Хотел произвести кое-какие измерения. И встретил женщину, живущую там. Напугал ее до полусмерти. Я полагал, другие также могли обратить внимание на то, что здесь происходит, но это не просто перемещающиеся стены. Эта женщина показалась мне… я не хочу использовать слово «затравленной», но… [пауза]. В каком-то смысле это обнадеживает: значит, не один только мой мозг ищет связи, которых нет, бесцельно изучая стены. Но с другой стороны, это пугает. Это означает, что все происходит в действительности. И это означает, что дело не только в планировке, не только в самом здании. Оно делает что-то с теми, кто здесь живет. Быть может, даже охотится на них. Я не знаю, сколько нас, возможно, всего двое, но я так не думаю. Я видел еще двоих, кто… не знаю, это просто видно по их лицам. [Пауза]. «Они не настоящие». Почему я сказал это той женщине? Диего советовал не присматриваться внимательнее, оставить все как есть… Возможно, это как раз то самое, понимаете, если в это не веришь, оно не сможет тебе навредить. Ты смотришь так долго, что это место начинает затягивать тебя внутрь. Быть может, я просто хотел защитить ту женщину. Быть может, просто подумал, что она должна это услышать. Но что можно считать «настоящим», когда мы говорим о таких вещах?

[12:22] Он подносит к камере лист бумаги, и та безуспешно пытается сфокусироваться на нем. Дамиан меняет положение, и сбоку на листе можно разглядеть темное пятно. Изображение становится резким. Это отпечаток пальца, оставленный, похоже, засохшей кровью.

Дамиан:  «Не настоящее» еще не означает безобидное. Такого никогда не было. В этом мире многие очень опасные вещи являются ненастоящими. Та женщина из 80-й квартиры, она в опасности. Думаю, здесь всем угрожает опасность. Если честно, я не знаю, что делать. Я могу найти себе другое жилье, но это потребует времени. На улицу я не вернусь. А если это место пагубно влияет и на других людей, могу ли я бросить их? Я понимаю, что я за них не в ответе. Но кто еще позаботится о них? Все, кто живет на этой стороне, они знакомы с нуждой, никто [неразборчиво]. А может быть, мне просто любопытно.

[12:44] Дамиан выпускает лист, и тот плавно вылетает из кадра. Он протягивает руку к камере.

[Остановка записи]

[Временной код 02:44 13–08–2014]

[12:49] Темнота. Слышатся звуки возбужденного движения, камера резко перемещается. Что-то скрежещет, словно передвигаются кирпичи или камни. Слышно тяжелое дыхание Дамиана.

Дамиан:  Твою мать, твою мать, твою мать…

[12:58] Слышится щелчок выключателя, и комната заливается светом. На мгновение изображение засвечивается, в кадре смутно видна кровать Дамиана. Какую-то долю секунды кажется, будто стены за ней перемещаются, но когда камера подстраивается под изменившуюся освещенность, они уже неподвижны.

Дамиан:  Это же… Что?

[13:07] Дамиан направляет камеру в угол комнаты, где стоит кровать. Он медленно проводит рукой по стене. Стена никак на это не реагирует. Дамиан сжимает кулак и ударяет по стене над подушкой. Ничего не происходит.

Дамиан:  Они двигались! Клянусь. Проснувшись, я это почувствовал, пространство вокруг меня изменялось. Господи, мне показалось… Это мне совсем не понравилось.

[13:20] Камера остается направленной на стены. Они по-прежнему неподвижны.

Дамиан:  Но почему, однако? Может быть, они пытались раздавить меня? Не знаю. Стены показались мне более агрессивными, чем все то, что я видел в других местах. Полагаю, здание обратило на меня внимание. Это хорошо? Гм. Вероятно, нет.

[13:32] Камера приближается к стене вплотную, фактура штукатурки расплывается, становясь нерезкой.

Дамиан:  В чем дело? Не хочется выступать перед зрителями? Очень любопытно.

[13:36] Он отодвигает камеру.

Дамиан:  Если стены не любят камеру, имеет смысл впредь держать ее поближе к ним. Постоянно, а не только тогда, когда я охочусь. Но только это еще под большим вопросом.

[13:43] Дамиан ставит камеру на прикроватный столик. Слышно, как он поет.

Дамиан:  Пожалуй, нужно перебраться спать на диван.

[Остановка записи]

[Временной код 13:49 13–08–2014]

[13:49] В кадре появляется женское лицо. Это Каролина Фейрли, молодая светловолосая женщина, у нее короткая стильная прическа, в ушах дорогие сережки.

Дамиан:  Ты уверена, что так будет лучше?

Каролина:  Да, все в порядке. Больше доказательств, понимаешь?

Дамиан:  Согласен. И, наверное, мне всегда хотелось стать режиссером.

Каролина:  [Смеется] Вот как?

Дамиан:  Честное слово! Я хочу сказать, [неразборчиво] всерьез, честное слово, но мысль эта мне всегда нравилась. Когда я устроился на работу, получил какие-то деньги, первым делом я купил вот эту камеру.

[14:01] Дамиан указывает на камеру, и она дрожит.

Каролина:  Ты ею уже пользовался?

Дамиан:  Гм. Не совсем. Наверное, это была скорее мечта, чем четкий план. Но потом я стал буквально одержим этим зданием и… Просто мне спокойнее, когда она со мной. [Пауза] Итак, ты готова?

Каролина:  Готова. Как ты это себе представляешь?

Дамиан:  Наверное, просто расскажи о том, что у тебя есть.

[14:13] У Каролины на лице появляется решимость. Она смотрит прямо в объектив, обращаясь к зрителям.

Каролина:  Меня зовут Каролина Фейрли. Я живу по адресу Баньян-Корт, 4. За последние несколько недель я убедилась в том, что в здании, в котором я живу, происходит что-то сверхъестественное. Я собираюсь доказать это, найдя помещение, которое, как мне кажется, не существует в реальном мире. В этом мне помогает Дамиан… э…

Дамиан:  Симпсон.

Каролина:  Дамиан Симпсон, также занимавшийся исследованием этого здания. Он вызвался помочь мне в моих поисках.

Дамиан:  Сделаю все возможное.

[14:47] Изображение быстро мелькает: камеру передают из рук в руки. Она останавливается на лице Дамиана.

Каролина:  Итак, что мне делать? Как попасть в танцевальный зал? Ты говорил, что у тебя есть кое-какие мысли.

Дамиан:  Да, в каком-то смысле. Я до сих пор пытаюсь разобраться, в чем дело, но я сам проводил кое-какие исследования, выяснял, что к чему, и… в общем, это здание ненормальное. Это все равно что… ну, вам известна вся эта болтовня про привидения, правильно? Так вот, все то, что видело это здание, жуткие преступления и невыносимые страдания впечатались в его стены, переплелись с его структурой. Как верно заметил Янек, инфекция проникла в организм.

Каролина:  Точно.

Дамиан:  Это… Я не могу найти свидетельства того, что здесь происходит что-либо такое, что могло бы объяснить все эти аномалии. А эти… отголоски? Они каким-то образом присутствуют тут. Словно входят в состав фундамента, словно из них сделаны стены. Как будто Баньян-Корт – это Франкенштейн, состоящий из второсортных подержанных теней.

Каролина:  Очень поэтично. Но Виктор Франкенштейн – это врач, сотворивший чудовище.

Дамиан:  Как бы там ни было. Здание сочится кровью в своих жильцов, в первую очередь в тех, кто присматривается слишком тщательно, чье внимание приковано к стенам, к структурам, к квартирам. Или в тех, кто чувствует себя в западне. Здание постепенно подбирается к ним. Вот только я пока что не знаю, зачем. И чего оно хочет.

Каролина:  Ты полагаешь, оно обладает собственным разумом и способно чего-то желать?

Дамиан:  Возможно, а может быть, и нет. Если это не само здание, тогда, возможно, души… отголоски или что там еще, ставшее неотъемлемой его частью. Пока что единственным связующим звеном кажется Тобиас Фелл. Насколько я успел убедиться, связь эта очень слабая.

Каролина:  Я хочу сказать, это ведь он построил здание. Ты полагаешь, это было сделано сознательно?

[15:54] Дамиан ничего не отвечает. Лицо у него задумчивое, встревоженное.

Дамиан:  Не знаю. Я не знаю, как можно сделать такое сознательно. И зачем.

Каролина:  Итак, кого оно задело?

Дамиан:  Что ты имеешь в виду?

Каролина:  Ты сказал, что здание сочится кровью в своих жильцов. Ты уже многих таких повидал?

Дамиан:  Кое-кого. [Пауза] Есть сантехник, обнаруживший в трубах мертвых рабочих, это он предложил все происходящее сравнивать с «болезнью». Гм, есть молодая женщина, заваленная горами подложных документов, свидетельствующих о кровавых преступлениях. Думаю, есть и другие… Есть один парень, он сказал, что из Эквадора, он, кажется, отказался. Сказал, что не верит во все это, что мне не нужно обращать на это внимания. Его здание, похоже, оставило в покое.

Каролина:  Ты считаешь, если не верить в происходящее, это станет определенной защитой?

Дамиан:  Не знаю. Возможно. Надеюсь, это поможет.

[16:30] Он указывает на камеру.

Дамиан:  Возможно, для нас защита не выход.

Каролина:  Согласна. Как знать? Быть может, я найду какие-то ответы в танцевальном зале.

[16:34] Дамиан пытается улыбнуться, но чувствуется, что ему не по себе.

Дамиан:  Возможно. Просто будь осторожна. Ты точно решилась на это?

Каролина:  Я должна знать. И ты сам сказал, что это не сможет нам навредить.

[16:50] Следует долгая пауза, Дамиан обдумывает слова Каролины.

Дамиан:  Физически… нет, думаю, не сможет. Но существует вред другого рода.

Каролина:  Я не боюсь.

Дамиан:  А следовало бы бояться. Возможно, нам обоим следовало бы.

Каролина:  Ты обещал мне помочь.

Дамиан:  Да, знаю, обещал. Я тебе помогу.

Каролина:  Так что?

Дамиан:  Я думаю, ключ, скорее всего, в том, чтобы не думать об этом как о каком-то физическом пространстве. Я много размышлял на этот счет. В значительной степени окружающий мир и пространства в нем существуют только в нашем сознании. Наверное, вот на чем тебе нужно сосредоточиться – на Баньян-Корте, таком, каким он тебе кажется. Открой себя перед ним. Перед тем, что он хочет сказать.

Каролина:  Было одно место [неразборчиво] кажется, я слышала музыку.

Дамиан:  В таком случае здание, наверное, уже зовет тебя, и тебе нужно просто следовать за музыкой туда, куда она приведет. Ты говорила, это танцевальный зал. Для балов?

Каролина:  Да.

Дамиан:  В таком случае следуй за музыкой. Не обращай внимания на то, куда тебя ведут коридоры. Иди туда, куда тебя хотят привести. Слушай в темноте и иди.

Каролина:  Хорошо. [Пауза] Мне ничто не будет угрожать?

Дамиан:  Не знаю. Вероятно. Это место… Я хочу сказать, по-моему, оно еще никого не убило.

[Остановка записи]

[Временной код 22:40 13–08–2014]

[17:59] Камера направлена на участок стены в коридоре. На полу ковролин, толстые обои залиты мягким светом дорогих ламп. Очевидно, Дамиан находится на одном из верхних этажей передней стороны здания. В кадре голый участок стены рядом с дверью 7-й квартиры. Задержавшись на мгновение, камера разворачивается и нацеливается на дверь квартиры номер 8 напротив. Когда камера возвращается назад, все остается таким же, как было: голым участком стены.

Дамиан:  Отлично. Кари нет, она… отправилась в путешествие. И это наводит меня на мысль. Быть может, я до сих пор прятался, притворялся, будто что-то искал, но на самом деле укрывался за объективом камеры. Я сказал Кари, что искать, но сам побоялся открыться. Что ж, займемся вот этим.

[18:35] Камера трясется и опускается на пол, весь кадр занимает ворс ковролина и коричневые ботинки.

[Остановка записи]

[Временной код 22:44 13–08–2014]

[18:38] Включившись, камера показывает пространство рядом с 7-й квартирой. Теперь в нем на месте сплошной стены проходит новый коридор. Стены этого коридора, хоть и оклеенные теми же обоями, кажутся чуть темнее, чем те, что были видны раньше, словно материал, из которого они сделаны, имеет другой оттенок. Камера задерживается на этом новом пространстве. Когда Дамиан снова начинает говорить, голос его звучит уже не так уверенно.

Дамиан:  Я был прав. Я был прав. Сейчас я вам все покажу.

[18:42] Он пытается унять дрожь в руках. Изображение никак не может сфокусироваться.

Дамиан:  Просто смотрите.

[19:27] Он начинает двигаться по новому коридору. Коридор простирается вдаль, но в нем всего две двери – одна напротив другой в противоположных концах. Они внешне такие же, как и двери других квартир на этом этаже, но на них нет номеров. Массивное дерево кажется по краям обгоревшим.

[19:40] Дамиан протягивает руку к ручке двери, но в самый последний момент останавливается и отводит ее назад.

Дамиан:  Слишком горячая, это…

[19:43] Камера направляется на точку на стене рядом с дверью, где текстура обоев чуть другая.

Дамиан:  Попробуем кое-что другое.

[19:48] Его рука снова появляется в кадре, теперь с маленьким перочинным ножом с раскрытым лезвием. Дамиан медлит, решая, где сделать разрез, наконец выбирает с виду ничем не примечательный участок стены и нажимает на него острием. Лезвие входит в стену гораздо легче, чем можно было бы ожидать, а когда Дамиан проводит им вниз, из разреза начинает сыпаться черный пепел.

[19:56] Дамиан убирает нож и берется за край разрезанных обоев. Он отрывает их, обнажая почерневшую, обожженную стену.

Дамиан:  Что, если это…

[20:17] Он начинает очищать почерневшую стену рукой, которая быстро покрывается сажей. Под копотью проступает что-то более светлое, вкрапленное в стену.

Дамиан:  Нет, не может быть!

[20:40] Он хватает маленький белый предмет и, вырвав его из стены, подносит к объективу. Камера фокусируется. Это человеческий зуб, слегка искривленный и деформированный от высокой температуры. Дамиан с отвращением выдыхает, но быстро берет себя в руки.

Дамиан:  Подумайте обо всех рабочих и сотрудниках компаний Фелла. Если они сгорают, виноват ли он в этом? Какова его доля ответственности, что́ он поощряет, на что закрывает глаза? Как ни крути, по большому счету он приложил руку к тому, чтобы множество людей сгорели заживо.

[21:03] Он снова направляет камеру на дыру, проделанную им в стене. Сквозь пепел видны бледные силуэты, возможно, другие кости.

Дамиан:  И вот теперь получается, что они здесь. Отголоски. В трубах, в стенах… Господи, что, если…

[21:13] Его прерывает чей-то крик. Похоже, крик доносится с верхнего этажа.

[Остановка записи]

[Временной код 22:49 13–08–2014]

[21:16] Слышатся приглушенные крики. Дамиан бежит вверх по лестнице, камера трясется у него в руках, не имея возможности сфокусироваться на мелькающих мимо ступенях. Освещение и хромированные перила говорят о том, что он в передней половине Баньян-Корта. Крики доносятся откуда-то далеко сверху.

Дамиан:  Блин, блин [неразборчиво] блин!

[21:26] Он добегает до двери в самом конце лестницы. Теперь проникнутые болью крики звучат ближе, судя по всему, они доносятся из-за двери, вместе со звуками борьбы. Дамиан хватается за ручку, но медлит. Собравшись с духом, он медленно открывает дверь. Руки у него трясутся, отчего изображение также дрожит.

[21:45] Камера опущена на уровень пола и направлена вдоль коридора, хотя неясно, то ли Дамиан уже вошел в дверь, то ли по-прежнему держит камеру, стараясь оглядеться. Коридор в точности такой же, как и остальные в этой части здания, но только этот заканчивается большим окном, за которым можно с трудом разобрать силуэты ночного Лондона. Перед окном борются две фигуры.

[21:49] Камера показывает фигуры крупным планом, и становится ясно, что борьба по большей части односторонняя: крупный мужчина, верзила в черной форме, повалил на пол свою жертву, тощего подростка в темной куртке и ярко-синей бейсболке. Он с силой колотит парня тяжелой деревянной дубинкой. Верзила делает паузу, осматривая увечья, нанесенные его оружием, затем рывком поднимает окровавленного подростка на ноги.

Верзила:  [Неразборчиво] тебя, понятно, щенок?

[22:00] Верзила в форме швыряет свою жертву в окно, разбивая вдребезги стекло. Парень исчезает в ночной темноте. Примерно через секунду слышится глухой удар, который может говорить о проблеме с микрофоном, а может быть звуком человеческого тела, упавшего на асфальт.

Дамиан:  [Тяжело дышит] Твою мать…

[22:03] Верзила оборачивается, хотя неясно, услышал ли он Дамиана. Теперь становится видно, что с телом убийцы что-то не так. Оно искажено, словно кожу щуплого невысокого мужчины натянули на тело гиганта. Лицо перекошено, ногти находятся на середине пальцев, хотя в движениях не чувствуется никакого дискомфорта. Когда мужчина делает шаг, возникает ощущение, будто произошла двойная экспозиция и в кадре наложились друг на друга две человеческих фигуры, обе в форме. Фигура делает еще шаг к камере, и на мгновение в фокусе появляется бейджик. Остановка воспроизведения дает возможность прочитать имя: «ДЖЕЙСОН».

[22:10] Камера быстро перемещается, изображение мельтешит: Дамиан сбегает вниз по лестнице.

[Остановка записи]

[Временной код 23:54 13–08–2014]

[22:15] Дамиан сидит у себя на кухне. Он бледный как полотно, руки у него трясутся. Дамиан подносит ко рту стакан воды. Каждый раз, как только его губы прикасаются к жидкости, он мельком бросает на нее разочарованный взгляд. Вздохнув, Дамиан убирает стакан из кадра и поворачивается к камере.

Дамиан:  Я не… я…

[22:27] Дамиан резко вскидывает голову, словно услышав какой-то звук. Он встает и уходит из кадра. Слышно, как открывается и закрывается дверь.

[23:11] Дамиан возвращается и садится на место. Он очень бледен.

Дамиан:  Он меня не видел. Оно меня не видело. А если и видело, оно ни за что не узнает, кто я такой и где… Если только ему не скажет здание. Оно знает.

[23:23] Он обводит взглядом стены вокруг, внезапно вспомнив об их присутствии.

Дамиан:  Я ошибался насчет того, что здесь происходит. Эти отголоски – они гораздо опаснее, чем я предполагал. Господи, что я наделал! Я отправил Кари в… Нет, это не… Она пошла бы туда и без меня. И, возможно, с ней все в порядке. Она может… [пауза]. Проклятие.

[22:44] Он продолжает смотреть в камеру.

Дамиан:  Мне следует обратиться в полицию. Думаю, она уже здесь. Я слышал сирены. Не знаю, что я… я просмотрел запись. Она… я хочу сказать, видно, как бедняга выпадает в окно, но тот тип, который это сделал, его никак нельзя опознать по тому, что я снял. Мне скажут, что я отредактировал видео. В лучшем случае полицейские решат, что я напрасно отнимаю у них время, и пошлют меня куда подальше, а тот тип… то существо, которое это сделало, меня не заметит. Но если я дам показания, если я свяжусь с полицией, даже как свидетель… я знаю, что это такое – потерять всё. И я не могу допустить это опять.

[Остановка записи]

[Временной код 09:17 15–08–2014]

[24:19] Откуда-то из глубины коридора доносится стук. Дамиан медленно, осторожно поворачивает камеру. Состояние коридора говорит о том, что это передняя половина здания. Дамиан дышит часто, нервно, направляясь к источнику шума. Похоже, кто-то стучит в дверь, но звук ритмичный и постоянный, без пауз и ожидания ответа.

[24:36] Камера заглядывает за угол и показывает мужчину, стоящего перед дверью 30-й квартиры. На нем сшитый на заказ голубой костюм, когда-то бывший шикарным, но сейчас рваный, грязный, мятый. У него латиноамериканские черты лица; с отсутствующим взглядом он снова и снова колотит в дверь номера 30.

Дамиан:  Эй!

[25:00] Неизвестный не отвечает. Дамиан осторожно приближается к нему.

Дамиан:  По-моему, дома никого нет. Вам… вам нужна помощь?

[25:21] Он подходит ближе, и становится видно, что мужчина держит что-то в руке. Похоже, это карточка из бумаги кремового цвета. Мужчина никак не откликается на приближение камеры.

Дамиан:  Послушайте, дружище, состояние у вас не ахти. Я могу вам чем-нибудь помочь? Где вы живете?

[25:32] Ответ неизвестного настолько тихий, что микрофон с трудом его улавливает.

Стучащий мужчина:  Здесь я [неразборчиво] моя. Украдена. Украдена [неразборчиво] меня.

[25:38] Дамиан отвечает не сразу. Камера задерживается на неизвестном, который упорно продолжает стучать в дверь, ожидая ответа.

[25:47] Дамиан дергает за ручку, однако дверь заперта. Он вздыхает. Стучащий мужчина никак не реагирует на его попытку.

Дамиан:  Это та самая квартира, которая вам нужна, да?

[25:53] Дамиан протягивает руку и осторожно забирает карточку у неизвестного. Он подносит ее к объективу, и камера фокусируется на словах. На карточке написано: «ТОБИАС ФЕЛЛ любезно приглашает ЖЕЗУША КАНДИДУ присутствовать на званом вечере по адресу Баньян-Корт, 1 вечером 16 августа 2014 года. Доступ в пентхаус будет обеспечен посредством грузового лифта». 

Дамиан:  Это же… неужели это действительно?.. Тогда это все меняет. [Пауза] Мне нужно кое-что проверить.

[26:05] Он засовывает приглашение за пазуху покорному Жезушу, после чего разворачивается и уходит.

[Остановка записи]

[Временной код 11:32 15–08–2014]

[26:11] Дамиан снова сидит у себя на кухне. У него на лице странная улыбка. В руках он держит две открытки. Пальцы у него серые от пепла.

Дамиан:  Я был прав. Я сделал выбор. Я вернулся в коридор, тот, с… Сгоревший. Покопался в стенах, и мне пришло вот это. Если раньше я и не верил в привидения, то теперь определенно верю. Кари также получила приглашение, оно было просунуто под дверь. С ней все в порядке. Ну, по крайней мере она жива. Возможно, это лучшее, на что мы можем сейчас надеяться. Я не могу сказать, что именно это означает, но у меня есть кое-какие подозрения.

[26:28] Он умолкает, погруженный в размышления.

Дамиан:  Застрявшие в стенах. Застрявшие в трубах… Плененные.

[26:31] еще одна пауза.

Дамиан:  Я надеялся, что у меня будет возможность снова увидеться с Янеком, кое-что уточнить… Ну, теперь уже слишком поздно.

[26:37] Он качает головой.

Дамиан:  Все это неслучайно. Возможно, Фелл сам все подстроил, возможно, его поместил в эпицентр кто-то еще – что-то еще. Но эти приглашения разослало здание; не может быть и речи о том, чтобы человеческое существо вкладывает подобные письма в руки затравленным. Наверное, теперь и я также стал таким. Мне уже не выпутаться. Остается только надеяться, что я знаю, что делаю.

[26:50] Он подносит карточки к камере. На мгновение видны имена его и Каролины, но в остальном текст абсолютно такой же, как и в приглашении Жезушу.

Дамиан:  Я не хочу идти. Я… я хочу сказать, мне жутко страшно. Но еще больше я боюсь не пойти. Боюсь того, что произойдет там без меня. Я даже не знаю, смогу ли не  пойти. У меня есть кое-какие предположения. Определенные мысли насчет… Так, я ничего не буду говорить. Возможно, это просто мания преследования, но мне начинает казаться, что единственное надежное место для хранения моих планов – это моя голова. И все же до званого ужина еще остается какое-то время. Хочется надеяться, что я…

[27:09] Раздается стук в дверь. Дамиан с тревогой поднимает взгляд. Он начинает было вставать, но останавливается, и в этот момент микрофон камеры всего на какое-то мгновение улавливает слабые аккорды оркестра. Дамиан печально улыбается и поворачивается к камере.

Дамиан:  А вот и она. Пожелайте нам удачи. Я не знаю, что произойдет, но, полагаю, будет много грязи. Кари дала мне адрес одного знакомого журналиста, так что… э… если вы смотрите это, значит… Привет. [Пауза] Я очень надеюсь вернуться.

[27:25 – Конец записи]

Тринадцатый. Строитель

Тобиас Фелл. 
Баньян-Корт, 1 

Тобиас

Пентхаус был подготовлен надлежащим образом. Во многих отношениях он был таким всегда. Просторное помещение посредине по большей части оставалось свободным, практически без мебели, украшенное по углам лишь изящными вещичками, создающими нужное настроение, – оно было готово принять гостей. Интересно, придет ли этот ужасный коротышка-коллекционер? На самом деле это он достал Тобиасу кое-что из произведений искусства. Не напрямую, для этого у Тобиаса есть специальные люди. И тем не менее пентхаус был всегда готов принять этих гостей. В конце концов, он ведь был построен для них.
Тобиас неспешно прошел в величественный обеденный зал, слегка прихрамывая на новом протезе, недавно заменившем нижнюю часть правой ноги. Он провел пальцами по полированному дубу огромного стола. Стол пришлось поднимать сюда по частям на своем личном лифте – ему было не по себе от того, что он раскрыл его местонахождение, – и снова собирать здесь. Но дело того стоило. Тобиас сосчитал количество приборов. Двенадцать. Он не был точно уверен в том, скольких гостей ожидать, но ему говорили, что в таких вещах числа имеют определенный смысл. Число «двенадцать» казалось ему подходящим. Ну а если гостей окажется больше, можно будет что-нибудь придумать.
Разумеется, Тобиаса не было здесь, когда доставили стол. Однако ему нравилось мысленно представлять это, представлять тех, кто проделал всю работу. Интересно, кого наняли? Тобиас дал своему помощнику Джереми очень четкие указания, и они, разумеется, были выполнены, но к кому Джереми обратился? К какой-нибудь местной фирме, к сквернословящим грубым работягам? Или к утонченным профессионалам, мастерам своего дела, заламывающим за работу непомерные деньги, которые трудились, натянув тонкие перчатки, и разговаривали друг с другом приглушенными голосами? Какие люди невзначай прикоснулись к кульминации самого странного его проекта?
Тобиас вздохнул, приходя к выводу, что речь, скорее всего, идет о профессионалах. Джереми ни за что бы не положился на то, что местные работяги обладают осмотрительностью, которая требовалась для подобной задачи. Во многих отношениях он относился к таким вещам с бо́льшим предубеждением, чем сам Тобиас. В конце концов, Джереми выступал против возведения Баньян-Корта в Тауэр-Хамлетс. Разумеется, ему нельзя было говорить, почему здание должно быть построено именно здесь, объяснять эту мощную дрожь от предвкушаемого удовольствия, имевшую столь большое значение: история нищеты, мучений и чудовищной эксплуатации, от рук предков самого Тобиаса, свидетелями чего были эти самые кирпичи. И все же миллиардер в принципе не имел ничего против тех, кто жил там, в нищенских каморках, построенных по его проекту. Эти люди не были виноваты в своей нищете, в отсутствии образования и принадлежности к высшему классу. Это было лишь побочным продуктом системы. И Тобиас не уважал тех, кто процветал благодаря этой системе, но стыдился смотреть на производимые ею отбросы. Этот мир сотворен для того, чтобы порождать победителей и неудачников, и бесхарактерно стремиться стать победителем, не принимая то, чем обернется твоя победа для проигравших.
Много лет назад кто-то в ходе интервью спросил у Тобиаса, считает ли он себя хорошим человеком, и он до сих пор смеялся, вспоминая об этом. Размышляя о примитивной концепции добра и том, как несведущие по-прежнему цепляются за нее наперекор тому миру, в создании которого принимают участие.
Солнце клонилось к горизонту, город за стеклянными стенами пентхауса окрасился алыми и оранжевыми тонами. Сегодня вечером, впервые за много лет, Тобиас расшторил окна, впуская свет. Если у какого-нибудь надоедливого писаки хватило терпения следить за ним все это время, возможно, он, наконец, будет вознагражден. Разумеется, обеденный зал оставался зашторенным, скрытым от посторонних глаз. Есть вещи, раскрывать которые нельзя даже сегодня.
Отсветы заката играли на коже Тобиаса. Теперь она стала такой бледной, что во время видеоконференций ему приходилось прибегать к гриму. Когда он как-то раз забыл это сделать, один из директоров попытался настоять на том, чтобы он обратился к врачу. Конечно, они ничего не понимали, но то была не их вина. Они не видели то, что видел Тобиас. Скоро он сможет выйти, снова увидеть солнце. Снова увидеть людей. Если захочет. Тобиас находил изоляцию вполне приемлемой, лучше, чем предполагал раньше. Возможно, он и дальше будет жить отшельником – но только теперь это будет его выбор. Тобиас усмехнулся. Быть может, сегодня представится возможность узнать, как на него влияет присутствие живых людей после стольких лет жизни в одиночестве. Разумеется, не нормальных  людей, но это будет началом. Однако сначала нужно кое-что сделать.
Из противоположного конца пентхауса донеслись отголоски металлического скрежета. Где-то далеко внизу ожил старый железный грузовой лифт, со стоном мучительно поднимаясь вверх впервые за почти целое столетие. Тобиас прислушался: скрежет маховиков резко контрастировал с таинственной бесшумностью его собственного отдельного лифта. Тобиас постоял. Он нервничает? Его терзает чувство вины? Не важно. Вот-вот прибудет первый гость.

Джейсон

Железная клетка была не такая уж и маленькая, но рядом с внушительной тушей Макса Джейсон чувствовал себя так, будто его прижали к прутьям решетки, словно кусок мяса, прокручиваемый через мясорубку. При каждом хриплом вдохе Макса пол кабины, казалось, был готов промяться, но все-таки крохотная кабина ползла вверх. Зловоние разложившейся плоти его бывшего друга казалось почти осязаемым, и Джейсон не мог себе представить, как миллиардер сможет устроить ужин, если проблема невыносимой вони окажется главной. Что-то в подсознании говорило ему, что это еще далеко не самое странное, но когда Джейсон попытался сосредоточиться на этом, у него поплыла голова.
– Не беспокойся, – проворчал Макс тем, что осталось у него от губ. – Просто делай свое дело.
Он держал руку на большом деревянном ящике, занимавшем остальную часть ограниченного пространства лифта. На вид ящик казался тяжелым, и, что самое примечательное, в нем запросто мог бы поместиться человек. Джейсон на мгновение задержал на нем взгляд. Известно ли ему, что внутри? На этот счет были какие-то воспоминания, но они казались ему чужими.
Вверху показался приближающийся потолок, и лифт стал замедляться. Джейсон протянул было руку к своей дубинке, но вспомнил, что дубинка есть у Макса, а не у него.
– Я с тобой, Джейс, – успокоил Макс. – Если кто-нибудь из них станет тебя донимать, просто дай мне знать.
Лифт доехал до конца и остановился, с лязгом и дрожью. Подняв руку над головой, Макс ухватился за решетку и сдвинул ее в сторону. Судя по всему, кабина теперь находилась в старом, заброшенном машинном отделении под самой крышей. Перед приятелями была простая металлическая дверь, новенькая и сверкающая среди старого хлама.
– После тебя, – произнес Макс.
Дверь распахнулась наружу, и у Джейсона перехватило дыхание. Помещение оказалось огромным, в воздухе слабо чувствовался какой-то приятный аромат, быстро потонувший в гнилостном зловонии его напарника, который протиснулся следом за ним, таща за собой деревянный ящик.
– Здесь никого нет, – озадаченно оглянулся по сторонам Джейсон. – Мы что, пришли первыми?
– Мы же безопасность. Конечно, мы должны прийти первыми.
– Так что будем делать?
– Мы за всем присматриваем. Когда сюда прибывают гости, мы следим за тем, чтобы с ними разобрались. Так или иначе.

Тобиас

Кабинет, из которого руководил своей империей Тобиас, был обставлен на удивление просто. Совещаний здесь он не проводил и, если не считать нескольких строителей, больше никто здесь не бывал. Тобиасу требовались лишь удобное кресло, телефон и компьютер, и это было самого высочайшего качества. И даже выше. Но всем, что требовало скоросшивателей и папок с документами, занимались те, кто стоял ниже по служебной лестнице, а в настоящий момент информация, к которой ему приходилось обращаться, была доступна в цифровом виде. В кабинете был один-единствнный книжный шкаф, заполненный внушительными фолиантами, которые Тобиас никогда не открывал, стоящий напротив веб-камеры, но в остальном обстановка была спартанской.
Тобиас сидел за столом и смотрел изображения, поступающие с камер видеонаблюдения в главном зале. Человек, стоявший там, внешне не производил особого впечатления, но он определенно с кем-то разговаривал. Присмотревшись внимательнее, Тобиас разглядел форменный мундир, хорошо знакомый ему по кадрам видеокамер систем безопасности, доступ к которым он мог получить в любую минуту. Тобиас постучал по клавишам, и все остальные изображения, поступающие из здания, исчезли. Теперь на всех экранах была одна и та же жалкая фигура. Посидев, Тобиас закрыл глаза и сосредоточился.
Когда он снова открыл глаза, на экране уже была видна вторая фигура. Тонкие губы Тобиаса растянулись в широкую улыбку: он смотрел на разлагающегося голиафа. Воображение маленького консьержа разрослось до гротескных масштабов, когда он выбрал образ для привидения, которому предстояло его терзать. Наконец, как и было указано, доставили главное блюдо на ужин. Что явилось определенным облегчением. Одно дело – наблюдать за страданиями несчастных сверху, но теперь, когда им пришло время сыграть свои роли, Тобиаса охватила тревога. Но нет, кажется, все идет по плану. Впереди его ждет ни с чем не сравнимое удовольствие.

Виолетта

Кое-кто из гостей пришел одновременно. Виолетта понятия не имела, кто они, и, если честно, ей не было до этого никакого дела. Определенно, никто не договаривался о том, чтобы прийти вместе, но тем не менее у основания железного хребта собралась небольшая группа, молча ожидающая лифта. Одна из женщин средних лет, у которой был такой вид, будто она не спала несколько недель, попыталась было завязать разговор, но Виолетта не обратила на нее никакого внимания. Наконец вверху загромыхало, кабина медленно сползла вниз и с громким лязгом остановилась.
– А это безопасно? – спросила молодая женщина в бледно-голубом вечернем платье. У нее на лице был профессионально нанесенный макияж, в ушах висели изящные сережки, а когда она скользнула взглядом по поношенному деловому костюму Виолетты, у нее в глазах мелькнуло недоумение.
Не ответив, Виолетта шагнула в лифт. Руки у молодой женщины были холеные и чистые; говорить им было не о чем. Остальные гости последовали за ними, всего семь человек. Две девочки с заметно нервничающей матерью, усталая и невыспавшаяся женщина, женщина в бледно-голубом платье, молодой мужчина в не по размеру большом костюме и пышный джентльмен в светло-каштановом блейзере, который опирался на трость, отчаянно стараясь скрыть дрожь в ногах. Они с трудом поместились в кабине лифта, и Виолетту под напором тел прижало к холодной железной стенке. Улыбнувшись, она положила свои заскорузлые, покрытые мозолями руки на рычаг. Все это было так ей знакомо.

Гиллиан

Гиллиан прибыла со второй группой. Она была абсолютно уверена в том, что ее убьют. Это же очевидно. Только так и можно было объяснить происходящее. По мере того как головокружительный восторг сделанного ею открытия угасал и все отчетливее становилось видно реальное положение дел, Гиллиан охватывал ледяной ужас. Она подошла так близко к правде, и вот Тобиас Фелл пригласил ее на расправу над ней.
Но что ей оставалось делать? Она устала спасаться бегством. К тому же, этот человек обладает такими возможностями, такой густосплетенной сетью, что от него нигде не укрыться. Если он не пожалел потратить столько сил только на то, чтобы пригласить ее на этот ужин, попытка уклониться, вне всякого сомнения, лишь сделает конец, который он ей уготовил, более болезненным. Лучше прийти в надежде на то, что все закончится быстро, и может быть – может быть, перед смертью она получит ответы на свои вопросы. Даже сейчас Гиллиан не могла избавиться от мысли, что если она получит хотя бы несколько настоящих ответов, дело будет стоить того. Однако ее беспокоило присутствие остальных. Сознают ли они о нависшей над ними опасности? Или они также в деле?
Железный ящик продолжал свой мучительный подъем вверх. Гиллиан старалась изо всех сил не обращать внимания на вонь, исходящую от одного из ее попутчиков, мужчины в заляпанном сером костюме, словно искупавшемся в плесени. Третий гость, поднимавшийся вместе с ними, мужчина средних лет в наглаженном костюме из синтетической ткани, с застенчивой улыбкой на лице, также старался как мог не замечать запах. Гиллиан захотелось узнать, какие жуткие открытия привели сюда этих людей.
Она подняла взгляд, пытаясь сосредоточиться на движении лифта, чтобы отвлечься от отвратительного запаха и предчувствия своей собственной неминуемой кончины, и вдруг ее осенила мысль.
– Послушайте, – сказала Гиллиан, не обращаясь ни к кому конкретно, – если этот старый грузовой лифт остался со времен прежнего здания Викторианской эпохи, которое имело в высоту всего пять или шесть этажей, то как он может подниматься до самого пентхауса? По-моему, железо того самого возраста.
Мужчина в дешевом костюме, улыбнувшись, пожал плечами, прежде чем ответить, как показалось Гиллиан, с польским акцентом:
– Привидения?
Гиллиан не рассмеялась.

Картер

– Эй, задержите лифт! – раздался голос, когда третья и последняя группа гостей уже собиралась подниматься наверх.
Подняв взгляд, Картер увидел, как кто-то бежит к ним со всех ног. Не раздумывая, он открыл дверь, и только затем сообразил, кто это такой. Тот мерзкий журналистишко, Дэвид как там его, который пытался взять у него то отвратительное интервью. Журналист заскочил в кабину, прежде чем Картер успел опомниться, и закрыл за собой дверь.
– Дэвид?
Голос принадлежал другому пассажиру лифта, молодой женщине, назвавшейся Кари, одетой в серебристый бархат с поразительным количеством драгоценностей.
– Каролина? – разинул рот от удивления Дэвид. – Вы выглядите… Мм, спасибо, мистер Дуайт. За дверь. И я приношу свои извинения за…
– Забудем об этом, – ответил Картер, стараясь скрыть ярость. Прежний Картер без колебаний высказал бы этому маленькому уроду все, что о нем думает. Возможно, он все-таки в чем-то стал лучше.
– Я понятия не имела, что вы получили приглашение. – Голос Кари прозвучал небрежно, однако в нем чувствовался намек на тревогу.
– О, такое я бы ни за что не пропустил, – подмигнул ей Дэвид.
Кари это нисколько не успокоило, но журналист, занятый собственными мыслями, ничего не заметил.
– В таком случае, – кратко сказал Картер, – не будем заставлять хозяина ждать.
Он всегда рассчитывал на то, что когда-нибудь ему придется подняться в пентхаус на личном лифте Тобиаса Фелла, о котором он неоднократно слышал на долгих деловых обедах. Эта неуклюжая железная клетка никак не вязалась с той мечтой, но сейчас Картер, поворачивая рычаг примитивного механизма, порадовался тому, что добираться туда придется именно так.
И последняя группа гостей, приглашенных на званый ужин, начала подниматься вверх.

Леон

В квартире Тобиаса Фелла царил безукоризненный порядок. Это было первое, что поразило Леона, когда он в нее вошел. Полы были начищены до зеркального блеска, а немногой мебели каким-то образом удавалось сочетать в себе ощущение антиквариата и новизны. На окрашенных в легкие, воздушные цвета стенах не было ни пятнышка грязи, и Леон ощутил непреодолимое желание прижаться к ним, словно чтобы набраться от них чистоты.
У него не было никаких иллюзий относительно своего внешнего вида. Почти весь день он провел, моясь в душе, покупая новые костюмы, глядя на то, как продавцы морщатся от отвращения при его появлении. Однако все это нисколько не помогло, и, наверное, в этом была своя правда. Баньян-Корт заключил его в крепкие объятия, поэтому, пожалуй, справедливо было с гордостью нести эту отметину. У Леона мелькнула мысль, не должна ли была вместо него сюда пойти Андреа. Что, если он каким-то образом украл у нее приглашение? Нет, хоть первой заметила пятно именно она, Леон понимал, что оно принадлежит ему. И если кто-либо еще и может это понять, они все должны быть здесь. Обведя взглядом собравшихся, Леон почувствовал исходящий от них запах Баньян-Корта, такой же отчетливый, какой исходил от него самого. Все гости были перепачканы в грязи, пусть видел это только он один. Мимо него продефилировал павлином этот делец, торгующий произведениями искусства, как там его зовут? Это не имело значения. Пусть хорохорится сколько душе угодно; воняет от него так же, как и от Леона.
– Козел, – пробормотал он себе под нос. Затем, подумав, усмехнулся. – От искусства.
Леон посмеялся над собственной шуткой, и этот смешок получился гораздо громче, чем он предполагал. Кое-кто из гостей, обернувшись, посмотрел на него с такой жалостью в глазах, что Леон вздрогнул. Двое охранников также пристально смерили его взглядом. Кажется, вот этого щуплого он видел дежурящим на входе? Бедняга смотрелся здесь так же не к месту, как и Леон. Но вот его напарник – это была уже совершенно другая история. Шесть футов четыре дюйма ссутулившись, с лицом, похожим на днище грузовика, глаза цепко вглядываются в толпу собравшихся. Похоже, даже своему приятелю он внушал ужас. Что здесь происходит?
Обратив свой взор на десяток с лишним гостей, Леон поискал знакомые лица. Кажется, это Картер Дуайт? Вот так так! Это был как раз тот самый человек, которого может пригласить к себе на званый ужин миллиардер. В прошлом году Леон встречался с Картером на одной технической конференции, и, как ему запомнилось, они быстро нашли общий язык.
– Привет! – окликнул Леон. – Привет, Картер! Как дела с новой версией «Доджи»?
Картер сделал вид, будто не услышал. Что ж, так оно и лучше. Что бы кто ни мнил о себе, все они ничуть не лучше Леона. Все до одного заражены.

Дамиан

Дамиан получал ни с чем не сравнимое наслаждение, обозревая собравшихся. Все они старались вести себя и говорить совершенно естественно. Даже тот мужчина, который ломился в дверь, и тот делал все возможное, чтобы общаться с остальными, как будто ничего не произошло. Однако на самом деле полностью это никому не удавалось. Дамиану казалось, будто он наблюдает за происходящим со стороны, из-за стекла, и он жалел о том, что ему не хватило смелости захватить с собой видеокамеру.
Назвать всех этих людей сумасшедшими было бы неправильно. Слово «затравленные» также не подходило, особенно к тем, чей опыт придал им какую-то маниакальность, но к ним ко всем здание прикоснулось, оставило свою печать. Дамиану хотелось узнать, как каждый из них воспринимает остальных, что видит.
Даже Кари не удалось избежать этого. Возможно, она сознавала происходящее острее других – по крайней мере, так показалось Дамиану, когда они обсуждали это накануне; однако сейчас, наблюдая за тем, как она уверенно движется сквозь толпу, он не мог оторвать взгляда от драгоценностей, которых у нее не было до тех пор, пока она не побывала в танцевальном зале, и сейчас они мягко сочились кровью ей на кожу. Видят ли это остальные? Видит ли сама Кари? Дамиан не спрашивал, опасаясь столкнуться с тем, что Кари так же далека от реальности, как и остальные.
Он пытался разобраться в своих мыслях, но как можно оценить собственное восприятие? Он ощущал себя открытым, остро чувствующим окружающее пространство, ракурсы пентхауса, опасность, в которой оказались все гости. Рациональным. Но также Дамиан отчетливо сознавал, что в настоящий момент он, по сути дела, забился в угол и пытается изо всех сил разобраться в том, что происходит в комнате. Казалось, что она смыкается, сжимает собравшихся плотнее, но в то же время комната оставалась бесконечно огромной, словно у нее не было стен и она была открыта пустоте ночного воздуха. Неужели он, Дамиан, пошел на уступку, как и все остальные? Шагнул прямиком в пасть льва, блаженно считая себя пророком Даниилом?
По крайней мере ему удалось поговорить с Янеком о том, что тот обнаружил в сердце здания, но хотя это и подтвердило некоторые подозрения Дамиана, ничего полезного он не узнал. Он начинал приходить к выводу, что столкнулся с чем-то, выходящим за пределы его возможностей.
Дамиану хотелось попятиться, забиться в угол, но он вовремя остановился. У него не было ни малейшего желания прикасаться к стенам пентхауса. Как раз в стенах была сосредоточена боль, принесенные извне страдания, и во всем здании именно здесь это чувствовалось наиболее остро. Дамиан задумался, должен ли он был уже заниматься своим делом. Нет. Даже если его замысел сработает, необходимо дождаться нужного момента.
И ему оставалось только верить, что он правильно почувствует, когда этот момент настанет. Пока что Дамиан выжидал. Вот-вот придет хозяин. И тогда он, Дамиан, узнает, какую глупость совершил, явившись сюда.

Жезуш

Жезуш чувствовал себя просто ужасно. Ему казалось, будто все его тело выжали досуха, а правая рука его распухла и была в ссадинах. Воспоминания о последней неделе были спутанными и отрывочными, но в одном он был абсолютно уверен: у него отобрали его дом, и вернуться туда он не сможет. Тем не менее он по-прежнему оставался Жезушем Кандиду, и просто так он не сдастся.
Когда он пришел в себя после… после того, что произошло, приглашение в кармане пиджака было единственным, что осталось у него от этих дней. Разумеется, даже если бы Жезуш не рассчитывал найти здесь кое-какие ответы, он был не настолько глуп, чтобы отказаться от приглашения, сделанного Тобиасом Феллом. Жезуш забрал костюм из камеры хранения (не по сезону теплый, но придется смириться) и снял номер в гостинице неподалеку, чтобы привести себя в порядок. И вот сейчас он находился здесь, стараясь изо всех сил восторгаться различными произведениями искусства (некоторые из которых, льстил себе он, были ему знакомы), и ждал того, что будет дальше. Что ему объяснят картину, пропавшее время и странные видения, терзавшие его. И, в идеале, что кто-то попросит у него прощения за случившееся.
По возможности избегая остальных гостей, Жезуш уничижительно поглядывал на то, как они были одеты. Вонючий мужчина в грязном костюме его не особенно беспокоил; если бы у него была возможность появиться здесь в любом другом виде, он бы ею воспользовался. Но Жезуш не мог простить дешевого полиэстерового костюма работяге с грубыми руками, таращившемуся на статуэтку работы Чаки  у двери обеденного зала. Что хуже, здесь присутствовал ленивый дурак со стойки на входе, который, подумать только, обеспечивал здесь безопасность, хотя, к счастью, ни он, ни его компаньон гротескного вида не обращали на Жезуша никакого внимания. И еще здесь были дети.
И тот парень в углу. Молодой, а на лице уже складки, оставленные невзгодами, в дешевом, но со вкусом выбранном костюме. Его лицо показалось Жезушу знакомым.
– Прошу прощения, я… я могу вас знать? Мы уже встречались?
– Ну, где-нибудь в здании, – уклончиво ответил парень. – В конце концов, мы ведь оба живем здесь.
– Нет, но я вас определенно видел, – настаивал Жезуш. – Это не вы передали мне приглашение?
Молча покачав головой, парень попятился, словно чего-то испугался. Что было странно, поскольку Жезуш просто пытался завести с ним нормальный  разговор.
– Что здесь происходит? – теряя терпение, спросил он.
– Точно не знаю. Я пытаюсь выяснить, но… вы можете мне помочь. Если хотите.
Это было произнесено тем выводящим из себя тоном, которым пытаются успокоить психически ненормального человека. Жезуш не нуждался в том, чтобы его успокаивали.
– Расскажите, что вам известно. – Он шагнул к перепуганному парню. – Что вам известно о картине, которая украла мой дом.
– Ничего. Но, полагаю, у нее есть история. И она была приобретена нечестным образом. – Пауза. – Кто умер, чтобы вы смогли ее получить?
Жезуш ощутил леденящую дрожь. Он дважды похлопал ладонью по ноге.
– М-мне нужно идти, – запинаясь, выдавил он.
Парень не скрывал свое облегчение, и все-таки он покачал головой:
– Полагаю, никто из нас не сможет отсюда уйти. До тех пор, пока не закончится ужин.

Янек

Галстук сдавливал Янеку шею. Он старался не со слишком уж безутешным видом искать взглядом, нет ли здесь чего-нибудь выпить. Еще никогда в жизни Янек так остро не чувствовал себя лишним. Он узнал среди гостей нескольких жильцов дома. Но сам он не богатый и не живет здесь. Так что же он здесь делает? Янек хотел двинуться дальше, забыть о том, что он увидел и почувствовал в больном сердце Баньян-Корта, однако вместо этого пришел сюда, в голову здания. Какая культура считала, что душа живет в голове? Древние египтяне? Где он это читал? Янек снова огляделся по сторонам, но спиртного нигде не было.
Хорошо хоть у него здесь был не самый плохой вид. Бедняга из 15-й квартиры выглядел просто ужасно. Янек мог только предположить, что его «пятно» разрослось. Он по-прежнему был убежден в том, что никаких труб там нет, но в стенах этого здания скрывалось кое-что похуже. У него в памяти мелькнули образы ледяной воды, тянущиеся руки. Глубокий вдох. Видения исчезли.
Янек подумал было о том, чтобы поздороваться с Джейсоном, единственным дружеским лицом, которое он здесь увидел. Однако в настоящий момент лицо это было мертвенно-бледным и бросало проникнутые ужасом взгляды на другого мужчину, которого Янек никогда раньше не видел, в такой же форме, но только черного цвета. Возможно, это и есть тот самый «Макс»? По-видимому, Джейсон сознавал, какой устрашающий вид имеет его друг. С какой стати на званом ужине потребовались такие меры безопасности? Янек знал, что Фелл затворник, возможно, страдающий манией преследования, но все равно это казалось уже слишком. Пожалуй, лучше было оставить охранников заниматься своим делом.
Дамиан горел желанием поговорить с ним, но Янеку показалось, что ничего полезного его ответы ему не дали. Он все еще пытался разобраться в том, что с ним произошло, когда…
– Привет!
Обернувшись, водопроводчик увидел женщину азиатской наружности в заляпанных грязью джинсах, смотрящую на него с… с уважением? Возможно ли такое?
– Чем я могу вам помочь?
Женщина протянула руку.
– Многие из присутствующих здесь не работали по-настоящему ни одного дня в жизни, – сказала она. – Наверное, это как нельзя лучше отражает это место. Ленивое. Мягкое. Но вы сами это знаете. Я чувствую.
– Точно. Спасибо… – Янек смущенно пожал руку, оказавшуюся сухой и покрытой пылью. – Янек.
– Виолетта.
В воздухе повисла тишина. Виолетта, похоже, не чувствовала потребности ее заполнить, а Янек понятия не имел, что сказать. У него за спиной мужчина в сшитом на заказ смокинге начал жаловаться на отсутствие хозяина, но его перебил пронзительный крик.

Алвита

Алвита не надевала это платье с тех пор, как родился Томми. Оно уже несколько лет не налезало на нее, но, похоже, последние месяцы аппетита, безжалостно раздавленного бессонницей вкупе с доксатрином, снова сделали ее такой худой, какой она не была со школы. Худоба эта была нездоровой, но в настоящий момент Алвита довольствовалась теми маленькими победами, которые имела. Она даже нашла в пыльной шкатулке с украшениями старые жемчужные сережки. Они прекрасно шли к платью и смутно напомнили Алвите Эдит.
На самом деле она пребывала в приподнятом настроении, хотя не имела на это никакого права. Алвита чувствовала, что здесь всё не так. То, каким образом было доставлено приглашение, поведение остальных гостей, тот факт, что она почему-то оказалась одной из тех, кто первым за много лет вошел в квартиру Тобиаса Фелла. Во всем этом не было никакого смысла, и Алвита должна была бы быть в панике. Но вместо этого она чувствовала уют и спокойствие, словно ее укутали в теплое одеяло. Это чувство только усилилось, когда Алвита переступила порог квартиры миллиардера.
– Ой! Извините!
Алвита с трудом удержалась на ногах, когда на нее с разбегу налетела маленькая Анна Хан, по пятам за которой следовала ее странная подруга Пенни. Светловолосая девочка улыбнулась, обнажив два ряда острых как бритвы зубов. Алвита ожидала, что при виде девочек, обижавших Томми, почувствует знакомую холодную злость, но вместо этого поймала себя на том, что улыбается.
– Ничего страшного, но все-таки будьте осторожнее. Здесь собрались взрослые, так что вам нужно…
В этот момент мать Анны Приша, протиснувшись мимо увешанной украшениями молодой женщины, догнала свою дочь, не обратив внимания на бледно-красный отпечаток руки, оставленный женщиной у нее на спине.
– Миссис Джексон, извините ради бога! Надеюсь, она не слишком вас замучила.
– Вовсе нет, Приша, – ответила Алвита. – Хотя, если честно, я удивлена видеть их здесь.
– Приглашение было адресовано девочкам, – натянуто произнесла миссис Хан. По ее глазам было видно, как она озадачена происходящим. – Я не знала, что вы тоже будете…
Мать Анны осеклась, внезапно обратив внимание на Пенни, по-прежнему стоящую рядом с Алвитой.
– Это… Извините, эта девочка пришла с вами? – В голосе Приши прозвучало беспокойство. – Я полагала, у вас сын.
– Не говори глупостей, мама Анны! – вмешалась Пенни, размахивая своими длинными тонкими пальцами. – Это же я, Пенни!
Приша широко раскрыла глаза, краска схлынула с ее лица.
– Мамочка, ты забыла? – мягко промолвила Анна. – Я же говорила, что она идет с нами.
Отшатнувшись, мать помедлила мгновение и пронзительно вскрикнула. Алвита тотчас поспешила к ней.
– Все в порядке, все в порядке.
Пенни продолжала молча улыбаться.

Тобиас

Странно было услышать донесшийся сквозь стены крик, после чего через полсекунды увидеть его на экране. Задержка сбила Тобиаса с толку, чему он был рад. Разумеется, этого следовало ожидать. Он несколько смутился, увидев в лифте мать девочки, но, если задуматься, это было очевидно. Что бы ни влияло на самом деле на ребенка, отправиться на званый ужин одна, без сопровождения кого-либо из родителей, Анна не могла. Сперва это породило определенную тревогу, поскольку в планах Тобиаса на сегодняшний вечер мать Анны не значилась, но теперь, похоже, все должно было разрешиться само собой.
Правда, оставался один большой вопрос. Осязаемое проявление того, что захватили с собой его гости, громила в высоких ботинках и эта голодная девочка, – что это, свидетельство того, что пентхаус является центром сосредоточения энергетики здания? Или же Баньян-Корт полностью пробудился и теперь дает всем этим явлениям достаточно энергии, для того чтобы их видели все окружающие? В любом случае пока что все это не завершилось до конца. Хотя гости и замечали присутствие верзилы, приведенного консьержем, очевидно, они, в отличие от Тобиаса, не видели его сгнившее лицо, иначе они с криками бежали бы от него прочь.
Тобиас взглянул на часы. До начала ужина еще несколько минут. Достаточно времени для того, чтобы проверить ход дел. И, разумеется, неясно было, что делать с журналистом. Однако в настоящий момент Тобиас снова переключил свое внимание на мать.

Анна

До сих пор Анна еще никогда не стыдилась своих родителей, но сейчас, глядя на то, как ее мать кричит и ругается на Пенни, она не выдержала и извинилась перед своей подругой. Впрочем, Пенни, похоже, было все равно; больше того, она посчитала это отличной шуткой.
Однако остальные взрослые не нашли в этом ничего смешного, и Анна чувствовала их молчаливое осуждение, когда миссис Джексон уводила ее мать прочь.
– Ты ненастоящая! – оглянувшись, крикнула мать Пенни. – Ты ненастоящая, черт подери!
Анна ахнула, услышав, как ее мать сквернословит. Она повернулась к Пенни. Та хохотала, растянув рот так широко, что, казалось, ее голова разорвется пополам.
– Ничего смешного в этом нет, Пенни, – строго произнесла Анна. – Кажется, мама очень разозлилась. Думаю, у нас будут неприятности.
Пенни лишь пожала плечами.
– Я хочу есть, – сказала она. – Когда нам дадут поесть?
– Это вечеринка взрослых, – попробовала успокоить подругу Анна, стараясь не обращать внимания на удивленные взгляды остальных гостей. – Может быть, еды не будет.
– Должна быть. – Пенни нисколько не сомневалась. – Именно ради этого мы здесь.
К ним подошла разодетая женщина. На лице у нее была написана тревога. Анне она показалась самой красивой женщиной на свете, с огромным блестящим колье и сверкающей диадемой. Она была похожа на принцессу, даже несмотря на то, что время от времени она трогала свои драгоценности, словно они доставляли ей дискомфорт, а воротник платья был грязным.
– Девочки, у вас все в порядке? – спросила женщина, присаживаясь на корточки, чтобы посмотреть им в глаза.
Анна кивнула. Она не хотела расплакаться, особенно перед принцессой. А Пенни в этом случае определенно посмеется над ней.
– Как мама?
– Все будет хорошо, обещаю. Мы позаботимся о ней.
– Когда мы будем есть?
Искрящаяся принцесса посмотрела на Пенни, делая над собой усилие, чтобы скрыть изумление по поводу ее странного, свистящего голоса.
– Скоро. Я так думаю. Точно я не знаю. Вы просто… стойте здесь, хорошо? Я узнаю, как ваша мама. Я позабочусь о том, чтобы вы были в безопасности.
Она скрылась среди гостей, оставив на полу несколько красных капель. Остальные взрослые забыли об Анне и Пенни.
– Что-то мне не хочется быть в безопасности, – подмигнув, шепнула Анне Пенни. – Я хочу играть.

Каролина

Кари редко надевала броские украшения, обыкновенно предпочитая скромные серебряные безделушки. Она понятия не имела, какими же тяжелыми могут быть золото и драгоценные камни, и сейчас они отягощали ее, замедляли ее движения и превращали в мучительный труд простое поднятие руки. Мысль о том, чтобы танцевать во всем этом, казалась ей опрометчивой. Отходя от девочек, Кари в который уже раз попробовала снять с себя украшения, однако у нее снова затряслись руки, а все тело приготовилось завопить.
Кари уронила руки. Здание выбрало ее для того, чтобы она нашла украшения, оно хотело, чтобы она их надела, и борьба с этим требовала энергии и силы воли, которых у нее в настоящий момент не было. Дамиан называл украшения «отголосками», воспоминаниями о тех, кто к ним прикасался, отражением зверств, вмурованных в здание. Кари чувствовала, как они оттягивают ей шею.
Когда она подошла к матери девочек, та судорожно всхлипывала. Взяв Алвиту за руку, Кари отвела ее в сторону. Обе женщины постарались не обращать внимания на красное пятно, оставленное рукой Кари.
– Как она?
– Надеюсь, придет в себя, – попыталась пожать плечами Алвита.
– П-почему у вас… Это кровь?  – послышался у них за спиной слабый голос Приши.
Кари вопросительно посмотрела на Алвиту.
– Она к этому непричастна?
– Я даже не знаю, о чем «этом» идет речь.
В данной ситуации голос Алвиты прозвучал слишком мягко, и Кари насторожилась.
– Как и я, но определенно что-то есть, правильно? А она… – Она оглянулась на плачущую мать. – А ее не должно быть здесь. Ее сюда не приглашали. В отличие от нас. Ей может угрожать опасность.
У Алвиты на лице мелькнуло виноватое выражение, на мгновение прорвавшись сквозь внешнее спокойствие. Она протянула маленький пузырек.
– Да. Я подумала, будет лучше, если она… забудется сном.
– Это доксатрин? – неуверенно произнесла Кари. – Полагаю, это поможет. Странный выбор.
– Это было все, что я могла ей предложить, и она была мне признательна. – Лицо Алвиты снова приняло мечтательно-сонное выражение.
– Ну, она не может здесь оставаться.
– Кажется, кто-то говорил, что одна из спален не заперта.
– Пожалуй, лучше отвести ее туда. Пусть отдохнет, пока… – Кари обвела рукой собравшихся.
– Да, я об этом позабочусь. А вы оставайтесь здесь. Не нужно пачкать постельное белье за миллион фунтов.
Шутка получилась неожиданной, но Кари рассмеялась. Мягко улыбнувшись, Алвита повела успокоившуюся женщину к одной из дверей в противоположном конце просторного зала.
Поймав на себе вопросительный взгляд Дамиана, Кари начала было подзывать его жестами, но, тотчас же передумав, махнула рукой. Наверное, тревожиться еще слишком рано. Все чего-то ждали, хотя никто не смог бы сказать, чего именно. Но паниковать раньше времени не нужно. Кари очень надеялась, что у Дамиана действительно есть тот план, на который он уже намекал. Видит бог, хуже не будет.
– Кто это такой? – спросила Алвита.
– Просто знакомый. – Почему-то Кари не захотела раскрывать правду. Дамиан вел себя так скрытно, что она не хотела случайно его раскрыть.
– По-моему, очень приятный молодой человек. – Затуманенность во взгляде вернулась. – Он подробно расспрашивал меня про Эдит.
Но Кари уже ее не слушала. Ей не давала покоя одна мысль. Если девочка приглашена, а ее мать – нет, кто еще из присутствующих может быть лишним? Кари обвела взглядом зал, всматриваясь в каждое лицо, видя в чужих глазах отражение своих собственных страхов, и в конце концов остановилась на Дэвиде Эриксоне, внезапно с ужасом осознав, что над ним нависла смертельная угроза.

Лора

– Послушайте, – настаивала женщина с выпученными от страха глазами, несмотря на отчаянные попытки Лоры не обращать на нее внимания. – Похоже, вы не отдаете себе отчета, какая опасность нам угрожает. Это же Леон Коупленд. В одном помещении с Картером Дуайтом!
Лора попыталась определить голос своей новой собеседницы. Кажется, эта женщина звонила насчет пожарной сигнализации? Тот разговор едва запомнился Лоре среди всех странных звонков, но, похоже, это действительно была она. На самом деле очень простой вопрос насчет того, сколько датчиков пожарной сигнализации у нее в квартире. С виду совершенно нормальный вопрос от совершенно нормального с виду жильца.
– Вам известно о том, как в прошлом году замяли дело «Портман Ойл»?
Теперь эта женщина уже не казалась нормальной.
– Многомиллиардный ущерб от экологической катастрофы, а несколько журналистов, освещавших сюжет, так кстати вывалились из окон. – Женщина, представившаяся как Гиллиан, лихорадочно черкала что-то на клочке бумаги, по-видимому, не замечая того, что чернила в ее ручке закончились еще несколько минут назад.
Лора вздрогнула от потока информации, с головной болью погрузившегося ей в мозг.
– Конечно, вы скажете, что ни Коупленд, ни Дуайт не имели к этому прямого отношения, но директор компании, в которой работает Коупленд, неоднократно ужинал вместе с крупными инвесторами…
В конце концов Лора уже не смогла выдерживать это. Не сказав ни слова, она развернулась, чтобы спастись от разговора, сомневаясь в том, что женщина это заметит. Ее не должно быть здесь. Она не принадлежит ко всем этим людям, чьи голоса были ей так знакомы по звонкам с мольбами предоставить поэтажные планы и жалобами на неотмывающиеся пятна. У них нестабильная психика, они пребывают в плену каких-то иллюзий, и Лору объединяет с ними лишь то, что какой-то ненормальный магнат пригласил их на званый ужин, на который сам даже не соизволил явиться.
Но она здесь. Потому что призрак сказал ей прийти сюда, а она больше не знает, где ее дом. Последние две ночи Лора спала в пустующей квартире. Она увидела, как один из мужчин – кажется, Жезуш как его там? – похлопывает себя ладонью по бедру. Ее собственная нога откликнулась на это дрожью.
Как она может утверждать, что она не такая, как они?
– …и, естественно, мне не нужно объяснять вам, что означают для нас эти связи с корпорацией «Тайрона».
Гиллиан неотступно преследовала Лору своим потоком нескончаемой чепухи, и та только что не наткнулась на здоровенного охранника. Лора вскрикнула, когда верзила взял ее за плечи, грубо отодвинул в сторону и прошел к неприметному мужчине средних лет, одетому в то, что, по его представлению, можно было назвать классным костюмом.
– Дэвид! – раздался где-то за спиной у Лоры женский крик, и мужчина, обернувшись, увидел застывшую перед ним огромную фигуру.
– Можно взглянуть на ваше приглашение? – произнес охранник тоном, возвещавшим о насилии.
– О, я… – начал было Дэвид, но ему не дал договорить мясистый хруст тяжелой дубинки, обрушившейся на живот.
Лора ощутила приступ тошноты, увидев, как Дэвид повалился на пол и стал быстро отползать назад. Она не могла поверить своим глазам. На такое она не соглашалась. Остальные застыли на месте, завороженно наблюдая за происходящей у них на глазах жестокостью. Бросившись в противоположный конец зала, Лора ухватилась за ручку двери, ведущей к старому лифту, но та не открылась. Позади послышался новый хруст опустившейся дубинки. Лоре отчаянно захотелось бежать отсюда, вернуться к себе домой. Но она не знала, где ее дом.

Джейсон

Ничто не сравнимо с этим звуком, с раздирающим душу чувством, которое возникает, когда ты слышишь влажный удар настоящего насилия. В нем нет никакого искупления, никакой справедливости. Просто жалобные всхлипывания человека, слышащего, как ему ломают ребра. После всего того, что произошло на прошлой неделе, этот звук больше не удивлял Джейсона, но он по-прежнему остро чувствовал каждый удар.
– Макс! – негромко окликнул он. – Макс, остановись! Пожалуйста!
Если кто-то и слышал его, то никак этого не показывал. Остальные гости ахнули, глядя на происходящее, кто-то вскрикнул, но никто даже не попытался вмешаться. Дубинка опустилась в последний раз, раскроив журналисту губу и повергнув его на пол. Макс обратился к столпившимся вокруг гостям.
– Кто-нибудь еще пришел без приглашения?
Никто не произнес ни слова. Джейсон посмотрел на женщину, окликнувшую журналиста по имени. Та вырывалась из рук женщины в дешевой джинсе, старающейся удержать ее. Ее взгляд выражал беспомощную ненависть; диадема каким-то образом оставалась на месте. Макс задержал взгляд на женщине усталого вида, которую, если Джейсон правильно понял, звали миссис Джексон, словно пытаясь рассмотреть что-то у нее за плечом, но это мгновение прошло.
Затем его здоровенная ручища сомкнулась на горле Дэвида, без всяких усилий отрывая его от земли. Журналист булькнул что-то, теряя сознание. Макс потащил его к большому окну.
– Макс! – крикнул Джейсон. – Макс, не надо! Пожалуйста, он… И так достаточно!
Он лихорадочно огляделся по сторонам, ища хоть кого-нибудь, кто помог бы ему предотвратить убийство, но все остальные гости были скованы страхом.
– Макс, не так ли?
Раскатившийся по залу голос был незнакомый. Негромкий, но отчетливый – голос человека, привыкшего к тому, что ему повинуются.
Макс тотчас же застыл на месте и обернулся, опуская ноги Дэвида на пол.
– Да, мистер Фелл?
– В этом нет необходимости. Будь добр, отведи его в обеденный зал. Не сомневаюсь, мы сможем найти для него стул. В конце концов, мы же не хотим, чтобы мистер Эриксон пропустил громкую сенсацию. Особенно после того, как он проделал такой путь.

Тобиас

Прихрамывая, он медленно вышел из своего кабинета и закрыл за собой дверь. Собравшиеся гости взирали на него с благоговейным восхищением. Тобиас Фелл, собственной персоной, во плоти, самый влиятельный человек из всех, с кем доводилось встречаться кому-либо из них. Он постарался как мог скромно улыбнуться, не обращая внимания на вонь, исходящую от бедняги из номера 15. Разумеется, миллиардер прекрасно сознавал, что все это дело рук Баньян-Корта, но в определенном смысле зловонный аккомпанемент казался подходящим для встречи со всем этим сбродом.
По крайней мере, ему не придется разговаривать с этими людьми. Они должны будут лишь слушать, и, естественно, они ждали этого, затаив дыхание.
– Полагаю, – сказал Тобиас, – пора садиться за стол.

Картер

Значит, это и есть знаменитый Тобиас Фелл, так? Он оказался не совсем таким, как ожидал увидеть Картер. Он всегда представлял Фелла отшельником, сгорбленным от долгого уединения, который от добровольного заточения обзавелся многочисленными причудами. Однако стоящий перед ними высокий мужчина, хоть и невозможно бледный, держался свободно и был одет с иголочки. Его слова несли в себе небрежную властность человека, которому ни о чем не приходилось просить дважды.
Две недели назад Картер считал Тобиаса Фелла человеком, работать с которым легко. Теперь же, когда миллиардер обошел лужицу крови журналиста, все показалось ему значительно сложнее.

Гиллиан

Вот он, ядовитый паук в самом центре своей паутины, фарфорово-белый и самодовольный в своем святилище. Фелл приветливо улыбнулся Гиллиан, отчего у нее вскипела кровь, но тем не менее она отступила в сторону, пропуская похожего на людоеда охранника «Макса», протащившего мимо бесчувственного Дэвида. Обмякшие ноги глупца вели к той мрачной развязке, которую уготовил своим гостям этот страшный человек. Гиллиан вдруг очень остро прочувствовала, что, как бы сильно ни хотелось ей узнать ответы, она не желала ради них умирать.

Янек

Значит, вот на что похож миллиардер, так? Конечно, Янеку уже приходилось встречаться с богачами, но только не с такими немыслимо состоятельными людьми, как этот человек, пригласивший всех в обеденный зал. Конечно, это было просто ужасно, когда громила избивал того беднягу, но Янек не впервые сталкивался с подобным насилием, и он всегда знал, что богачи поступают именно так. Бросив взгляд на окровавленного мужчину, которого звали Дэвид, он постарался прогнать прочь стыд, порожденный собственным бездействием. Как ни боялся Янек такого человека, как Тобиас Фелл, он ощутил мрачное любопытство, направляясь к только что открытым двустворчатым дверям. Ему хотелось надеяться, что за ужином по крайней мере найдется какая-нибудь выпивка.

Каролина

Амнезия, охватившая ее, оказалась вдребезги разбита зрелищем того, что произошло с Дэвидом. Неудобства, вызванные драгоценностями, бесследно исчезли, и она рухнула бы на пол, если бы ее не удержали сильные руки женщины, не давшей ей ввязаться в стычку. Оглянувшись, Каролина едва сдержала улыбку. Это была женщина с видео. Как там ее звали? Кари напрягла память, но тут гостей повели в обеденный зал, и все ее мысли потонули в безмолвном ужасе от того, что произошло с ее знакомым.
Помещение оказалось не таким огромным, как зал, который они только что покинули, и все-таки Каролине еще никогда не приходилось видеть столь просторного обеденного зала в частной квартире. Если бы ей сказали, что когда-то давным-давно в этом зале устраивал свои пиршества какой-нибудь европейский монарх, она бы в это поверила. В середине стоял большой стол из темного полированного дерева, накрытый на двенадцать персон. Перед каждым местом стояла накрытая серебряной крышкой тарелка. Карточек с именами гостей не было, поэтому Каролина направилась к месту, наиболее отдаленному от главы стола, следя за тем, где сядет Дамиан, и стараясь совладать со своим дыханием. Она пыталась не смотреть на беднягу Дэвида, грубо привязанного к стулу у стены. Каролина огляделась по сторонам, пытаясь найти на лицах остальных гостей какие-либо намеки на надежду или сопротивление, но все они отводили взгляд, придавленные убежденностью в том, что дальше будет только еще хуже. Все, кроме женщины в поношенном джинсовом костюме, глаза у которой, твердые и непокорные, сияли, словно гранаты. Сев за стол, Кари поправила салфетку, испачкав ее красным.

Алвита

В углу стоял ящик. Сколоченный из дешевых неструганых досок, он резко выделялся среди изящества остальной обстановки зала. Сев напротив ящика, Алвита поймала себя на том, что ее взгляд неумолимо притягивает к нему. Не то чтобы своими формами он был похож на гроб, но Алвита помимо воли отметила, что в нем без труда поместится человеческое тело.
Тепло, наполнявшее ее раньше, оставалось, но теперь оно изменилось. Стало другим. В нем больше не было уюта; это было скорее наэлектризованное возбуждение ожидания.

Виолетта

Красивая женщина в окровавленных драгоценностях отвела взгляд, ища где сесть. Виолетте следовало бы ненавидеть ее за те трофеи рабства и смерти, которыми она себя увешала, но она, покрытая новыми мозолями, поймала себя на том, что почему-то не может этого сделать. Что-то еще, более глубокое, чем усталость и грязь, ярко сияя, пробивалось сквозь ее ярость. Виолетта медленно села, стараясь совладать с собой. Серебряная крышка на тарелке была так надраена, что Виолетта увидела свое собственное лицо, смотрящее на нее. Свое лицо, а также безмолвные тени, стоящие у нее за спиной. Место это ей не нравилось, и ей не нравился человек, севший во главе стола, бледный, словно мучной червь, расслабленный в своем могуществе. Это ему принадлежало награбленное добро, которое Виолетта чувствовала в своем горле, ему принадлежал голос вдалеке, приказывающий работать до полного изнеможения. Огрубевшие от работы пальцы Виолетты скользнули по куполообразной крышке. Благородный металл был холодным и гладким, однако она этого не почувствовала.

Джейсон

В углу застонал пришедший в себя журналист, однако звук этот был заглушен черной изолентой, которой ему залепили рот. Джейсон беззвучно умолял его сидеть молча, не привлекая к себе внимания Макса.
Он посмотрел на стоящую перед собой тарелку. Разве не должны здесь быть разложены самые разные столовые приборы? Так всегда было на свадьбах – но не на его собственной – и в навороченных гостиницах. Джейсон помнил фотографии тарелок, окруженных десятками всевозможных ножей, ложек и вилок для хлеба, мяса, рыбы, супа и черт знает еще чего. Ну, это было самое роскошное место из всех, где только приходилось бывать Джейсону, но почему-то приборов было всего два: дорогущая вилка из чистого серебра и длинный острый нож. Он был без зубчиков, каким полагается быть ножу для мяса. Что именно предстоит им резать?

Анна

Нож Пенни очень понравился. Она постоянно тянулась к нему, и Анне приходилось отдергивать ее руку.
– Пенни! – шипела она. – Из-за тебя у нас будут неприятности!
Анна очень боялась, что в отсутствие ее матери взрослые скажут, что она не может остаться на ужин. Она даже не была уверена в том, что хочет быть здесь. Ей было страшно, а Алвита постоянно загораживала ей стол или говорила, куда смотреть, но она обещала Пенни, что они останутся. Пенни отчаянно хотелось есть, и она снова потянулась за ножом.

Леон

Не так давно Леон мечтал поужинать с Тобиасом Феллом, имея на то все основания, но сейчас он мог думать только о том, как бы не испачкать скатерть. Ему отчаянно хотелось пойти вымыть руки, однако горящий взор «Макса» делал крайне непривлекательной мысль встать и выйти из зала. Что ж, если вонь отобьет у Тобиаса аппетит, винить в этом он должен будет себя.
Однако, по-видимому, улыбающийся хозяин не имел ничего против. Поднявшись со своего места во главе стола, он начал говорить, четким, негромким голосом:
– Добрый вечер. Уверен, у вас множество вопросов, и, буду абсолютно откровенен, я не смогу ответить на все. Силы, действующие здесь, неподвластны простым и понятным законам, хотя они, насколько я могу судить, следуют определенным правилам. Правилам, которыми можно воспользоваться.
Вначале позвольте заверить вас в том, что я не верю в зло. У меня нет времени на мысли о Боге, преисподней и том, как о наших деяниях судят космические силы. Я вижу в морали ловушку, уловку, к которой прибегает рассудок, не позволяя человеку столкнуться в открытую с системами, на которых зиждется наш мир. Системами, предназначенными обогащать немногих за счет остальных. Все это очевидно, как и то, что я, в рамках этих систем, одержал верх. Я победил честно, насколько это только возможно, а это по необходимости требует причинять страдания тем, кому не удалось преуспеть. Я принял все это. Тем самым я хочу сказать, что осуждения и обвинения, взывающие к примитивной морали, абсолютно бесполезны. Меня беспокоят исключительно практические заботы, и, надеюсь, именно так вы к этому отнесетесь.
Леон молча слушал эту гладкую, заранее отрепетированную речь. Соглашался ли он с ней? Находил ли ее омерзительной? Имело ли это какое-либо значение? Леон смотрел, как серая жижа знакомого пятна пенится изо рта хозяина и густыми влажными комками падает на стол.

Тобиас

Он обвел взглядом собравшихся. Чувства самые разные, как и следовало ожидать. В основном смятение. Разумеется, от него никак не зависело, кого собрать здесь, так что едва ли присутствующих можно было назвать группой избранных. Но вот теперь власть снова полностью сосредоточилась в его руках, и он, хотел того или нет, должен был максимально ее использовать. И пока никто еще не кричал на него, что было весьма многообещающим. Как это ни странно, Тобиас был убежден в том, что следующая часть его разъяснений будет принята значительно теплее, чем первая. Часто бывает трудно принять неизбежные реалии прочной экономической системы; но к настоящему моменту все присутствующие в этом зале определенно верили в привидения.
– В то время как я действительно отвергаю саму мысль решающего внешнего влияния на поступки, которые мы совершаем в бессмысленной по своей сути вселенной, в последние лет десять мне приходилось считаться с тем фактом, что в нашем существовании присутствует некая нематериальная составляющая. Мне не хочется называть ее душой, но мы можем, по крайней мере, описать ее как тень. Осадок, оставшийся от чувств и ощущений умерших. И, возможно, живых, хотя тут у меня очень маленький личный опыт.
Кое-кто из присутствующих кивнул, но остальные, очевидно, ждали главного удара.
– Я человек не суеверный. Но вот уже много лет меня не покидает ощущение, будто все эти тени выбрали меня своей жертвой. Сначала меня целыми днями напролет терзали странные образы, страхи, жуткие видения. Затем я едва не погиб во время визита на алмазные копи в Анголе, и потом еще раз, из-за выхода из строя оборудования на фармацевтической фабрике в Мичигане. – Тобиас рассеянно потрогал ногу. – Я не могу точно сказать, почему. Очевидно, причиненные мною страдания, жизни, оборванные из-за необходимых решений, принятых мною, составляют существенную часть всего этого. Однако такова ноша тех, кто облечен большой властью, чьи решения влияют на десятки тысяч людей. Так почему же, спросите вы, из всех них именно я оказался отмечен особым вниманием?  Призна́юсь честно: я не знаю. Этот вопрос уже давно не дает мне покоя. Но я человек практичный, как я уже говорил, и хотя кому-то, возможно, будет любопытно понять суть данной ситуации, разобрать по косточкам мою жизнь и жизнь моих близких, вскрыть пласты страданий и отчаяния, наложившихся на имя Фелл… лично меня это нисколько не интересует.
Сначала я пытался бежать от этих теней. Спрятаться. Когда у меня ничего не получилось, я решил перейти к активным действиям. Я потратил миллионы на консультации с ведущими специалистами в данной сфере. Я встречался с мошенниками и с теми, кто искренне верит, и, как мне кажется, мошенники владеют ситуацией лучше. Действительно, их обман, похоже, давал хоть какую-то защиту. И в конце концов я понял, где у меня лучшие шансы на спасение. Раз бежать бесполезно – а это, судя по всему, очевидно, – я решил перейти в наступление. Все сокровища мира не сто́ят ни гроша, если ты мертв, или даже хуже, а тени хотели получить свой кусок моей плоти. Поэтому я разработал ловушку и назвал ее Баньян-Корт.

Жезуш

– Это же какой-то бред!
Жезушу было не привыкать владеть вниманием собравшихся, но сейчас, когда взгляды всех сидящих за столом обратились на него, он на мгновение смутился.
– У вас есть какие-либо возражения? – Голос Тобиаса даже не дрогнул.
Жезуш ощутил укол страха, но больше никто, похоже, не собирался подать голос.
– Да, есть, – решительно заявил он. – Если вы собрали нас здесь, чтобы говорить о призраках и чудовищах, вы сумасшедший!
– Мистер Кандиду, а разве вы в последнее время не сталкивались с какими-либо необъяснимыми явлениями?
Оглядевшись вокруг, Жезуш увидел лишь смотрящие на него доверчивые, запуганные лица. Но нет, от него просто так не отмахнуться!
– Вам принадлежит все это здание! – В его голосе прозвучало обвинение. – Кто поручится, что вы не добавили в воздух или в воду галлюциногены? Ваш рассказ абсурден!
Тук-тук.
Жезуш похолодел. Развернувшись, он увидел, что этот отвратительный человечек Дамиан пристально смотрит на него, тихо постукивая по столу костяшками пальцев.
Тук-тук.
У Жезуша затряслась рука, перед глазами все поплыло. Все то, что он так отчаянно старался забыть, хлынуло неудержимым потоком. У Дамиана на лице не было торжества, не было удовлетворения, – он просто подтверждал очевидное.
– У вас больше ничего нет, мистер Кандиду? – Голос Тобиаса оставался спокойным и ровным.
Молча покачав головой, Жезуш опустился на свое место.

Дамиан

Унижение такого козла как Жезуш должно было бы принести удовлетворение, однако Дамиан, глядя на то, как потрясенный коллекционер садится на место, испытал стыд. Этот человек, как и все остальные, присутствующие здесь, стал жертвой не по своей воле, но если они собираются найти какой-нибудь путь к спасению, подобные выходки к добру не приведут. Если у них и была надежда уйти отсюда, она уже угасла. Единственным, кто пришел сюда по своей воле, был он, Дамиан. Если предположить, что у него действительно был  выбор. И все же мысль эта не давала ему покоя, когда он обводил взглядом сидящих за столом. Почему именно они в конечном счете стали жертвами? Если только все действительно обстояло именно так. Дамиан широко раскрыл глаза, осененный внезапной догадкой. Эти люди вовсе не жертвы тех отголосков. Они приманка.
– Я не буду вдаваться в специфику конструкции здания. Достаточно будет сказать, что для его возведения я пригласил не обыкновенных архитекторов. Оно должно было стать своеобразным громоотводом, маяком, призывающим светом моих так называемых преступлений все эти тени, желающие мне зла. Возведенное из кирпичей, из которых были сложены стены, свидетели столетий боли и издевательств от рук моих предков и тех, кто обитал в них. Построенное из материалов, созданных из самых бесчеловечных лишений, обильно усеянных останками тех, кто умер, проклиная мое имя. Изнуренные непосильным трудом рабочие, не имеющие страховки больные, которым было отказано в медицинской помощи, выселенные за долги и даже два-три обманутых деловых партнера. Их истолченные кости в этих самых стенах. Такое место, что все эти мелочные, мстительные тени, слишком слабые, чтобы противостоять мне при жизни, не устояли перед его зовом. И вот они оказались привязаны к Баньян-Корту, запутались в веревках символов и грубых метафор. Все до одной перегородки, все до одного провода, все до одной трубы сковывали их, не выпуская из здания.
Дамиан постарался дышать ровно. Он отчасти приготовился к чему-то подобному, однако в действительности все оказалось более просчитанным, чем он предполагал. Дамиан заключил, что то, что он обнаружил в стенах, являлось каким-то спиритическим проявлением, но чтобы это оказалось настоящим? Впрочем, коридора, который содержал все это, на самом деле не было. Ведь так? Но, если честно, это не имело значения. Настоящее или ненастоящее – конечный результат был тот же: здание построено на эксплуатации и страдании несчастных, заточенных в его стенах. Как живых, так и мертвых. Дамиан осмотрелся по сторонам, ища стакан воды, чтобы успокоиться, пробить страх, закупоривший пересохшее горло. Он ничего не нашел.
– Призна́юсь – первоначальный мой план был весьма прост. Я хотел, чтобы те, кто живет на нижних этажах здания, не важно, на какой стороне, страдали вместо меня. Кормили души, символически заточенные здесь, загнанные в ловушку, плененные. Но все получилось не совсем так, как я предполагал. Да, я вроде бы был в безопасности в неприступной крепости своего пентхауса, но запутанные проходы и тупики направили эти тени совсем не в ту сторону, как я надеялся, а мои прегрешения оказали воздействие на тех, кто снизу, на вас… Это получилось мягким, даже дружелюбным. Возможно, внушающим беспокойство, но не враждебным; скользящие мимо вас образы были такими неясными, что вы практически ничего не замечали. И определенно это не было опасным. Поэтому у меня начал зреть новый план.

Лора

Испанец прав, это какой-то бред. Но в то же время это было правдой, а Лора не чувствовала в себе достаточно сил, чтобы сомневаться в происходящем. Мертвецы в стенах. Но старик Одли – он ведь умер. Что же касается владельца здания, возможно, в конечном счете вина за высокие цены лежала на Тобиасе Фелле, но ведь это она, Лора, добивалась выселения старика. Неужели именно поэтому ее выбрали «тени»? А что насчет остальных? У каждого есть какой-то свой грех, за который цепляются тени? Быть может, старик Одли был ее «преступлением», и другие тени помогали ему преследовать ее, добиваясь отмщения. Возможно, он сам также пленен здесь, здание заточило в себя его душу, как, судя по всему, оно и было спроектировано. Лора подавила желание поднять руку и спросить у Тобиаса об этом. Тем временем он подвел свою речь к апогею.
– Кошмарные сны вернулись, – продолжал миллиардер. – Полагаю, навеянные самим зданием. Они становились все более настойчивыми с тех самых пор, как было построено это здание, однако в последние несколько недель они стали просто невыносимыми. Зрительные образы вот этой самой встречи. Того, как я свел вместе всех тех, кто оказался наиболее глубоко тронут душами, которые я пленил здесь, пригласил их в это убежище и… В общем, я придерживаюсь того мнения, что нет ничего лучше соучастия для того, чтобы развеять последствия.
Тобиас снова улыбнулся. При виде этой улыбки у Лоры в желудке все перевернулось.
– Мое предложение по сути своей очень простое, хотя должен предупредить, на деле оно окажется весьма страшным. Сегодня, ровно через десять лет после того, как это здание начало свою жизнь, день в день, каждый из вас возьмет на себя часть моих прегрешений, после чего вы превратитесь в фокальные точки, притягивающие гнев этих душ, до сих пор направленный на меня. Вам можно не беспокоиться насчет того, кому что достанется, поскольку вас уже выбрали, как, уверен, вы уже сами поняли. Если вы согласитесь, эти тени окажутся привязаны к вам, накрепко прикованы, терзая вас более или менее так, как они делают это сейчас со мной. Как только их внимание будет приковано к вам, я смогу покинуть это здание. Как знать – быть может, вы, покинув Баньян-Корт, также сможете спастись от них или хотя бы ослабить их воздействие. Поживем – увидим. За ваши услуги я заплачу каждому из вас по миллиарду фунтов стерлингов. – Сидящие за столом дружно ахнули. Лоре хотелось верить, что ей удалось сдержаться. – У меня нет желания с вами торговаться. Очевидно, решение это непростое, но я не могу допустить, чтобы кто-либо из вас отказался, поэтому буду откровенен: если кто-то из вас не захочет участвовать в этом, откажется от моего предложения, тогда – кажется, это Макс, одно из самых мерзких проявлений? – так вот, он забьет вас до смерти.
Никто не выдохнул ни звука. Несмотря на то что за столом сидело много народа, Лора вдруг ощутила себя совершенно одинокой. Она бросила взгляд на второго консьержа, невысокого и щуплого. Тот побледнел как полотно.
– Полагаю, достаточно будет одной только угрозы, – продолжал рассуждать вслух Тобиас. – Но это будет похоже на запугивание, а не на соучастие. А в данном случае для успеха требуется определенного рода сопричастность. Не сомневаюсь, вы понимаете. В конечном счете все сводится к деньгам. Тому, что разделяет людей. Забавно, но именно деньги также делают всех нас одинаковыми.
Лора не могла сказать, поняла ли она смысл этого, но она знала, что не хочет умирать.

Тобиас

Он жестом предложил гостям снять крышки со своих тарелок. Все были потрясены, никто не двигался. Должно быть, они подозревали правду, по крайней мере догадывались о ней, однако, вне всякого сомнения, истинный характер его подхода кнута и пряника сразил их наповал. Первоначально Тобиас подумывал о том, чтобы начать с меньшего, но ему было нужно, чтобы все осознали чрезвычайность ситуации, и он не хотел терять время на мелочные торги. Похоже, единственным, кто не удивился, был Дамиан, молодой парень с бедной половины, все это время не сводивший с Тобиаса взгляда. Любопытно. Учитывая его финансовое положение, крайне маловероятно, что он откажется от денег.
Первой заговорила Гиллиан, удивив Тобиаса.
– А что, если мы все откажемся? – Она постаралась изо всех сил, чтобы в ее голосе прозвучал вызов. – Все до одного.
– В этом случае моя позиция не изменится, – вежливо ответил Тобиас. – И вы все умрете.
– Он не сможет убить всех. – В голосе Гиллиан уже не было прежней уверенности.
– Сможет, – глухим от ужаса голосом произнес Джейсон. – Сможет.
Ухмылка Макса возвестила о том, что он не только способен, но и горит желанием это сделать.
Гиллиан села на место.
– А теперь, – продолжал Тобиас, – вы можете открыть свой ужин.
Один за другим гости сняли серебряные крышки. По-видимому, кое-кто ожидал найти на подносе миллиард фунтов наличными. Тобиас фыркнул, поражаясь подобному невежеству: не могло быть и речи о том, чтобы такое количество денег поместилось на подносе. Определенно, эти люди не представляли себе, что такое настоящее богатство.
Вместо этого каждый гость увидел перед собой один-единственный крошечный кубик мяса, аккуратный и ровный, как только это смог сделать Тобиас. Ему пришлось довольствоваться меньшим, чем то, на что он изначально рассчитывал, но даже одного ломтика будет достаточно. Не обращая внимания на ноющий протез ноги, он смотрел на расставленные на столе блюда.

Гиллиан

Это ведь не может быть тем, что она думает. Просто не может. С какой стати Тобиас Фелл мог пойти на такое? Неужели он наконец пал жертвой тягот своего долгого отшельничества? Гиллиан вопросительно огляделась по сторонам; кое-кто из гостей разделял ее ужас, но остальные просто пребывали в недоумении. Гиллиан непроизвольно потянулась за вилкой. После всей этой лжи, после мучительной неопределенности перед ней наконец, по-видимому, встал выбор: смерть или немыслимые богатства и… и вот это. Но ей требовалась полная уверенность.
– Мистер Фелл, – спросила Гиллиан, – что это такое?

Каролина

Кровь лениво капала с браслета, и скоро маленький кусочек мяса уже плавал в жидком красном соусе. Кари сглотнула подступивший к горлу комок; у нее в голове роились мысли и аналогии, образы трупов, крови, драгоценностей и воплощения прегрешений, но ни одна из этих разрозненных концепций не могла обрести опору. Она просто смотрела на Тобиаса, соображавшего, как ответить на вопрос.
– Мне объяснили, что для партнерства подобного рода требуется подарок. Нечто такое, что обладает для меня огромной ценностью. К сожалению, вследствие моего огромного состояния большинство материальных вещей не имеют для меня никакого смысла. Поэтому мне пришлось придумать другой способ: как подарить вам… частицу самого себя.
По столу пробежала волна ужаса. Кари оглянулась на Дамиана; тот, печально посмотрев на нее, взял вилку.

Картер

– Сожалею, Тобиас, но дело зашло слишком далеко. – Картер решительно встал и скрестил руки на груди. – Итак, я не стану отрицать, что стал свидетелем одного… необычного явления. Если вы говорите, что это привидения, я в настоящий момент не собираюсь с вами спорить. Но если вы хотите сказать, что ответом является… является людоедство…  В таком случае я заявляю, что эти привидения, по всей видимости, воздействовали на ваш рассудок, как, очевидно, они воздействовали и на наши рассудки.

Янек

Янек кивнул, выслушав компьютерного гуру, отмечая, что и остальные также соглашаются с ним, радуясь тому, что кто-то другой озвучил вслух их мысли.
– Мистер Фелл, из-за призраков и вы тоже сошли с ума. Раз вы решили, что делу поможет то, что вы накормите нас своей плотью. Но лично я считаю, что мы не станем есть.
Судя по выражению лица Тобиаса, стало очевидно, что мысль о собственном безумии не приходила ему в голову. Он долго стоял молча, прежде чем заговорить.
– Весьма любопытное соображение, – наконец сказал он. – Но оно ничего не меняет. Если это, все это является моим бредом, суть остается: я не могу бежать от теней, желающих моей смерти, и результат будет одинаковым, что бы я ни делал. Однако если я прав – это единственный выход. И, на тот случай, если я выразился недостаточно ясно, меня интересует только мое собственное спасение. Если я… ошибаюсь, что ж… Мои деньги остаются совершенно реальными, и вы их получите, как и было обещано. Или же, полагаю, мы выясним, является ли Макс достаточно реальным, чтобы вас убить.
Вместо ответа Макс ударил дубинкой по своей мясистой ладони, издав очень смачный шлепок.
– Но, уверен, до этого дело не дойдет.

Анна

Трудно было слушать взрослых, ругающихся между собой, и Анна не вполне понимала, о чем они говорят. Вроде бы речь шла об ужине, что имело смысл, так как тарелка перед ней была практически пустой. Лежащий на ней кусочек размером был меньше куриного наггетса и выглядел как заветренная ветчина. Девочка почувствовала, как ей в руку впились длинные тонкие пальцы.
– Пожалуйста! – взмолилась Пенни. – Ты же обещала!
Анна пододвинула подруге тарелку, но та покачала головой.
– Нет, – сказала Пенни. – Ты первая. А я после тебя.
Пожав плечами, Анна взяла кусок рукой и отправила его в рот. Он оказался жестким и не таким соленым, как она полагала, но это было терпимо.

Жезуш

Может быть, нужно было остановить ребенка? Но теперь было уже слишком поздно. Жезушу показалось, он единственный заметил это до того, как все случилось. Похоже, девочки не понимали, что происходит, и, пожалуй, так оно было и к лучшему. На взгляд Жезуша, Тобиас показал себя человеком, который без колебаний убьет детей, а заодно и их мать.
Хотя, глядя на то, как девочка медленно жует кусок мяса, в то время как ее долговязая воображаемая подруга – как он только мог принять ее за настоящего ребенка? – возбужденно кивает, Жезуш чувствовал, как вся его решимость улетучивается. Миллиардер… какие двери это перед ним откроет? Какие величайшие произведения искусства он сможет приобрести в собственность? Решительно воткнув вилку в свой кусок мяса, Жезуш принялся его жевать. Краем глаза он увидел, что остальные сидящие за столом поступили так же. Одни со страхом поглядывали на Макса, который, казалось, увеличивался в размерах с каждым проглоченным куском, при этом его собственные мягкие ткани проседали, пораженные внезапным тленом. Другие пускали слюнки по чему-то значительно более лакомому, нежели кусок мяса. Убогая одежда говорит о многом. Но были и те, кто ел просто потому, что не видел никакого другого способа поскорее закончить этот жуткий вечер.

Леон

Он не мог сказать, какой вкус ожидал. Какой-то особенный. Греховный. Однако это оказалось просто жесткое неприятное мясо, чем-то похожее на пережаренную свинину. Но вот Леон проглотил последний кусок и стал, предположительно, богаче на миллиард долларов. А также обреченным на вечные мучения. Но по крайней мере он останется в живых, а это уже что-то. Означает ли это, что он никогда не сможет снова стать чистым? Грязный миллиардер. Леон попытался улыбнуться, но у него ничего не получилось.
Окинув взглядом сидящих за столом, он увидел на лицах остальных гостей похожие мысли.

Лора

Она людоедка. Ее едва не стошнило. В реальной жизни людоедов нет. Людоедов боялись расисты-исследователи Викторианской эпохи. То были первопроходцы, запертые суровой непогодой в пустынных горах. Но никак не риелторы, сидящие в обеденном зале пентхауса в Тауэр-Хамлетс. Лора постаралась убедить себя, что сделала это только потому, что не хотела умирать. Конечно, это было правдой, но какой-то отвратительный уголок сознания нашептывал ей, что, возможно, она сделала это ради денег. Ради дома, который сможет купить. Она сделала это ради того, чтобы стать богатой. И что с того? Что тут ужасного?
Тут ее сразила наповал другая мысль. А что насчет прионных заболеваний?  Кто-нибудь подумал о прионных заболеваниях? Лора ощутила, как у нее в мозгу расползается паника, угрожая захлестнуть ее, однако спокойный, отчетливый голос Тобиаса Фелла проник в ее сознание:
– Хорошо. Мы покончили с легкой частью. Но я потребую от вас кое-что еще, прежде чем вы получите обещанную награду.

Виолетта

Послышался скрежет тяжелого предмета, который тащили по полу. Взглянув, Виолетта увидела, как верзила-садист волочит к столу здоровенный деревянный ящик. Почему-то она сразу догадалась, что внутри. Она узнала Макса, поняла, кто он такой, узнала тяжелый ботинок, всегда стоявший на горле пленников. В то же время Виолетта вспомнила сюжет одной из страшилок ее матери, в которой говорилось, какая судьба заслуженно ждет тех, кто принимает приглашения коварных незнакомцев. Но главное – когда окровавленные руки верзилы сорвали с ящика крышку – она узнала лицо лежащего внутри парня. Вспомнила его печальные глаза, когда он курил в коридоре, отчаянно пытаясь помочь ей опровергнуть свою судьбу.
И Виолетта поняла, что именно собирается заставить их сделать Тобиас Фелл.

Джейсон

Джейсон гадал, кто-нибудь еще видел, как стремительно разлагался Макс. На лицах присутствующих застыли маски ужаса, смятения и отвращения, но на то было слишком много возможных причин, и он не мог сказать, обратил ли кто-либо еще внимание на клочки кожи, оставшиеся на гвоздях и заусенцах, когда обмякшее тело вытащили из ящика и положили на стол. Кажется, сантехник вздрогнул, когда полоска кожи, сорвавшись с головы Макса, упала ему в тарелку?
Джейсон узнал лежащего на столе парня по описанию: многие жильцы говорили, что видели его бродящим по коридорам с сигаретой во рту. Но он по крайней мере был жив, грудь его равномерно вздымалась и опускалась. Судя по всему, его накачали наркотиками.
– Этот человек, – вежливо объяснил Тобиас, – уже давно меня искал. Насколько мне известно, одна из моих нефтяных компаний захватила землю, принадлежавшую его семье. При этом кого-то даже убили. Речь идет о каком-то индейском племени в Эквадоре, точнее сказать не могу.
Джейсон всмотрелся в лицо парня. Оно выглядело бы умиротворенным, если бы не ссадины на шее и веревки, стягивающие запястья.
– Сперва я думал, что он заявился сюда, чтобы меня убить, но правда оказалась гораздо более жалкой. Я так понимаю, этот человек полагал, что мне неизвестны все обстоятельства случившегося, и надеялся, что, поговорив со мной лицом к лицу, он откроет мне глаза, убедит меня. Не знаю, где именно он скрывался, пытаясь найти способ добраться до меня, но он мог бы не беспокоиться. В конце концов, я сам хотел, чтобы он был здесь, хотя, очевидно, я предпочитаю, чтобы он молчал.
Джейсон огляделся вокруг и увидел, что остальные гости ждут следующих слов, зная наперед, какими они будут.
– Мне нужно, чтобы каждый из вас принял участие в его смерти.

Тобиас

Он умолк, размышляя, какие еще разъяснения потребуются. Все уже поняли, что выбор стоял между невообразимым богатством и мучительной смертью. Люди удивляются, на что они становятся способны после того, как сделали шаг, с их точки зрения непростительный. Интересно, поколеблет ли кого-нибудь объяснение причин этого поступка? Тобиас решил, что лучше выложить все до конца. У него уже так давно не было возможности говорить с живыми людьми, и сейчас он хотел максимально ею воспользоваться.
– Теперь мы связаны, и сейчас дело подошло к тому, чтобы мы стали настоящими соучастниками. Этот человек, сам не ведая того, предложил себя в качестве символа всех тех, кому я сделал больно. И, сделав больно ему, вы приобщитесь к моей и моего рода жестокости к окружающим. У каждого из вас есть нож. Обещаю: насилие, совершенное здесь, преследоваться законом не будет. Я позаботился о том, что не существует никаких документальных свидетельств существования этого человека, и, следовательно, не возникнет никаких причин начать расследование. Если же у кого-либо возникнет желание сознаться в содеянном, у меня более чем достаточно средств, чтобы похоронить подобные обвинения. Вместе с теми, кто их сделал.
Тобиас помолчал.
– Да, – спохватившись, рассмеялся он. – Разумеется, если вы попытаетесь совершить насилие в отношении меня, полиция предупреждена и прибудет сюда в считаные минуты. Это на тот случай, если у кого-то возникли подобные мысли. И не забывайте, что́ обнаружат полицейские эксперты, если изучат содержимое ваших желудков.
Тобиас почти не обращал внимания на реакцию присутствующих, на крики протеста, нервные качания головой.
– Вздор. – Виолетта, женщина в джинсовом костюме, вскочила с места. – Меня не запугает какой-то там долбаный громила!
Макс выпрямился во весь рост, казалось, став еще выше, чем прежде. Его улыбка растянулась так широко, что кожа в уголках рта лопнула, а глаза стали совсем маленькими, сморщившись до крошечных горящих угольков. Кости его пальцев хрустнули, стискивая дубинку. В зале словно стало темнее.
– Нет! – прорычал Макс. – Запугает.
Виолетта напряглась будто тетива, выдержав его взгляд. Но затем что-то у нее внутри сломалось, и она отступила назад, обреченно потупившись.
Усмехнувшись, Тобиас наблюдал за этим противостоянием, не вмешиваясь в него. Теперь все эти люди осознали, какая сделка им предложена: они или сделают то, что он от них хочет, и станут богатыми, или умрут. Им лишь осталось сделать свой выбор. У Тобиаса мелькнула мысль пощадить ребенка: вряд ли девочка понимает происходящее в достаточной степени, чтобы сознательно принимать участие. Он недоумевал, почему Баньян-Корт вообще ее выбрал.
Тобиас перевел взгляд на связанную фигуру на столе. У него свело грудь от отвращения. Кем возомнил себя этот слизняк, решивший поговорить с ним? В этой пьесе у него была роль без слов; больше того, он был лишь реквизитом, его задача заключалась в том, чтобы тихо страдать и умереть, далеко отсюда. Ну да ладно. Он сможет сыграть свою роль здесь. Он умрет ради процветания других.
Тобиас обвел взглядом стол, отмечая, кто взял нож, а кто пятится назад.

Гиллиан

Нож казался в ее руке чем-то неестественным, но Гиллиан все равно приставила острие парню к груди. Она съела то, что ей предложили, поскольку панически испугалась смерти, и, разумеется, ей были нужны деньги, но не это двигало ею, подводя к связанной фигуре. Только сейчас Гиллиан осознала, что больше всего на свете она замучилась складывать воедино жуткие тайны, не дававшие ей спать по ночам. Возможно, этот акт навечно привяжет ее к сети лавинообразно нарастающих преступлений, но раз уж ей суждено жить в мире леденящих душу откровений, пусть она сама станет их автором.

Лора

Это старик Одли сказал ей прийти сюда, и Лора до сих пор не понимала в полной мере, почему. Неужели все дело было просто в мести? Теперь это уже не имело значения. Лора взяла со стола нож. Ей даже не нужно действительно убивать этого беднягу; она просто должна быть причастна. И нельзя сказать, что в прошлом ей не приходилось проделывать подобное. Ну а кто не хочет стать невообразимо богатым? На ее месте любой поступил бы так же. Лора была в этом уверена. Деньги могут купить все что угодно. И уж конечно же это.

Янек

Наверное, было бы так красиво не поступиться своими принципами, пожертвовать жизнью ради того, чтобы не испачкать руки. Но Янеку уже не раз приходилось делать непростой выбор, и сейчас все было предельно ясно, учитывая то, что ему приходилось выбирать, – получить достаточно денег и навсегда обеспечить своих детей или же обречь их на горе безотцовства. В общем, решение далось просто и когда речь шла о людоедстве, а сейчас выбор был просто очевиден.

Анна

Анна по-прежнему не понимала до конца, что происходит, но ей не хотелось делать никому больно. Она оглянулась на Пенни, та просто радостно улыбнулась и пожала плечами. Анна залезла под стол и расплакалась.

Леон

Наверное, это Анди должна была сейчас стоять здесь и принимать решение, но Леон был рад, что это не так. Наверное, она бы не смогла пройти через все это, а ему была невыносима мысль ее потерять. Но разве он уже не потерял ее? Если он пойдет на такое, то больше уже никогда не отмоется. Хотя с такими деньжищами они обязательно что-нибудь придумают. Покажутся лучшим специалистам, как это сделал Тобиас. Поселятся там, где Анди будет счастлива. Беря нож, Леон подумал, что наградой ему станут не только деньги, но и возможность присоединиться к Тобиасу в его мире, понять который в полной мере способны только они.

Каролина

Всё привело ее сюда, вот к этому мгновению. Она пришла с отчаянной верой в Дамиана, и сейчас как раз настал момент по-настоящему его испытать. Кари доверяла ему настолько, что пришла сюда, отведала человеческую плоть. И вот пришло время расплатиться за оказанное доверие. Кари посмотрела на Дамиана, ожидая каких-либо указаний, но он не подал ей знака. Она тянула время, не желая делать выбор. Встретившись взглядом с Виолеттой, Кари поймала себя на том, что отдернула руку от ножа.

Картер

Он хотел быть порядочным человеком, честное слово. Пусть Донна подвергла его страшным мучениям; она была права насчет того, что он эгоист и не знает жизни. Картер задумался. А что, если Донна вернется? Или же терзающий его призрак примет другое обличье? И все же Картер не мог отмахнуться от стоящего перед ним выбора. От того, что он съел плоть человека, добровольно предложившего ему ее, никому плохо не стало, с этим он смирился. Но теперь речь шла об убийстве.
Картер хотел оставаться порядочным человеком. Но он сможет сделать столько добрых дел, если останется в живых. Донна показала ему это, пусть в своей манере. Отказ соучаствовать не спасет этого несчастного. Картер стиснул холодный, гладкий нож.

Жезуш

О том, чтобы умереть, не могло быть и речи, это было очевидно, но было что-то еще, что двинуло руку Жезуша к ножу, то самое чувство, которое он ощутил, когда поддался страху и сожрал плоть хозяина этого званого ужина. Все это – величественный стол, приносимая жертва, извращенная тайная вечеря, все это было… прекрасным. Монументально гротескным произведением искусства. И он, Жезуш, по праву принимает в этом участие. Подумать только, когда он наконец вернется домой, его там будут ждать объятия картины. Жезуш взял нож, уверенный в том, что поступает абсолютно правильно.

Виолетта

В какой-то момент, за пределами всех мыслимых границ, остается только одна свобода – сказать «нет», и пусть с тобой делают все что хотят. Виолетта не воспользовалась этой свободой, когда ей приказали есть, вместо этого предпочтя остаться в живых. А может быть, надо было ею воспользоваться, потому что это оказалась ловушка. Все они по-прежнему в плену извращенной игры Тобиаса. Но жизнь под пятой не имеет никакого смысла. Встретившись взглядом с увешанной украшениями женщиной напротив, Виолетта улыбнулась и отступила от стола. Она не будет жить в страхе. Виолетта презрительно усмехнулась Тобиасу. К черту всесильных богачей – она не станет делать то, что ей приказывают.

Алвита

Ей нужно растить Томми, она должна остаться в живых. Вот и все. Только об этом Алвита думала, когда ела, только об этом думала сейчас. Однако когда она попыталась взять нож, ей показалось, будто чья-то теплая рука остановила ее руку, отводя в сторону. Подняв взгляд, Алвита ничего не увидела, но все равно улыбнулась. Пора уже.

Дамиан

– Нет.
Дамиан сам удивился собственному голосу, такому отчетливому, такому решительному и уверенному. Все повернулись к нему – будущие убийцы с занесенными ножами, те, кто все еще колебался, стараясь найти какой-нибудь выход, избитый журналист, привязанный к стулу, и даже сам Тобиас, чье самодовольное выражение дрогнуло на мгновение от того, как твердо были произнесены эти слова.
Наступило молчаливое ожидание.
– Вы хотите что-то сказать, мистер… Симпсон, кажется? – У Тобиаса на лице снова появилась омерзительная усмешка.
– Я – нет. – С екнувшим сердцем Дамиан выложил свой единственный козырь. – Но, по-моему, замечания есть кое у кого из присутствующих. Потому что я внимательно наблюдал за всеми, и, полагаю, вы совершили ошибку. Не все находящиеся здесь привидения заключены в стены вашего здания.
Недоумение быстро угасло. Джейсон и Алвита взяли ножи. Ну, вот и все. Или он прав, или он мертвец.

Алвита

– Ее звали Эдит Кинни. – Голос принадлежал Алвите, но слова были чужими. – Она переехала сюда после того, как потеряла мужа, одинокая старуха, и здание попыталось связаться с ней. Но было уже поздно, Эдит умирала в полном одиночестве, никем не оплакиваемая. Но тут к ней в дверь постучался незнакомец, искавший дорогу в пентхаус.
Алвита посмотрела на связанного бесчувственного Диего, и у нее на лице появилась признательная улыбка старухи Эдит.
– Он объяснил свое дело, и Эдит была тронута. Этот парень показался ей милым молодым человеком. Она пустила его к себе, и он был рядом с ней в последние дни ее жизни. Даже после того как она умерла, он остался скорбеть о ней. Эдит не позволит вам сделать ему больно, и она никак не связана этим страшным зданием, превратившим в сущий ад последние месяцы ее жизни.
Подняв нож, Алвита медленно, словно во сне, направилась к Диего.
– Макс! – Голос Тобиаса прозвучал властно, и все-таки ему не удалось полностью скрыть в нем тень паники. – Останови ее!

Джейсон

Издав низкое рычание, существо, которое Джейсон когда-то считал своим другом, бросилось к Алвите. Дубинка взметнулась вверх, готовая обрушиться с такой силой, что, как хорошо знал Джейсон, череп бедной женщины должен был треснуть, словно яичная скорлупа. Однако нож Макс заметил только тогда, когда тот погрузился ему в живот.
– Бу! – шепнул ему на ухо Джейсон.
Макс обернулся, и разложившимся остаткам его лица удалось изобразить удивление от того, что его предали.
– Его звали Джеймс Андрэ. Ему было шестнадцать. Это был глупый подросток, он совершил много ошибок, но он хотел делать людям добро и не заслужил того, как мы с ним поступили. Он также не является пленником.
Джейсон не мог сказать, какие сверхъестественные силы включились в работу. Определенно, рана, которую он нанес ножом Максу, не была смертельной, но у него на глазах свирепое существо стало разваливаться на части, из него хлынул черный гной, выплеснувшийся на стол, на пол и даже на потолок, и в конечном счете остались только съежившаяся кожа и окровавленная расщепленная дубинка.

Тобиас

Нет. Нет, нет, нет! Этого не должно быть! Он представлял себе всё совсем не так! Без Макса все эти люди направят свои ножи против него!
– Замечательно. – Голос не выдал его тревоги. – Угроза устранена. Однако предложение денег остается в силе. Те из вас, кто хочет получить миллиард, по-прежнему могут это сделать.
Тобиас вгляделся в лица своих гостей, стараясь разгадать их намерения. Засунув чуть дрожащую руку за пазуху, он запустил приложение с «тревожной кнопкой», установленное как раз для такого случая.
Скоро сюда прибудет полиция, и нужно просто объяснить остальным, что если они уберут ножи, он сделает так, чтобы все это исчезло. Единственный человек… нет, единственное существо,  которое умерло сегодня, это лишь вымысел, порожденный зданием. Каким-то образом этим людям удалось одержать над ним верх. Это явилось полной неожиданностью, однако игра велась честно. И больше сегодня никто не должен умереть.
Тобиас открыл рот, собираясь заговорить, но тут увидел, что Алвита подошла к Диего и поднесла лезвие ножа к веревкам, стягивающим его запястья. Зачем? Разумеется, она… Подождите. Что там ему говорили про символы и их силу? Про то, как души смогут воспользоваться установленными им связями, если их не пленить надлежащим образом?
– О нет! – Это были последние слова Тобиаса Фелла.
Затем Алвита перерезала веревки, освобождая всё.

Дамиан

Даже если бы Дамиан знал наперед, как все произойдет, а не полагался лишь на теории и предположения, он все равно не смог бы представить, что будет, когда в него неудержимым потоком хлынет весь гнев, заключенный в Баньян-Корте. Но он был готов к этому, и когда появились спешащие тени, он первым впустил их.
Теперь Дамиан отчетливо видел собственную роль в происходящем: принадлежащие Феллу компании не подпускают посторонних, в то же время требуя от своих сотрудников «повышения производительности». И вот сейчас Дамиан чувствовал, как все эти души, выгнанные на мороз острыми железными пиками, плененные в резком свете люминесцентных ламп, врываются в него. Здание, так старательно возведенное Феллом, чтобы связать, удержать, заточить в себе, теперь полностью сконцентрировалось на нем одном. Когда объятый ужасом миллиардер бросился к двери из обеденного зала, Дамиан не раздумывая захлопнул ее перед ним, заперев его вместе с накопленной за всю жизнь справедливой ненавистью.

Картер

Бедный глупец пытался позвать на помощь, отчаянно тыча пальцем в экран телефона, однако информация была не на его стороне. Главная беда высоких технологий заключается в том, что они должны общаться друг с другом. А когда из телефона Фелла раздался голос Донны, стало ясно, что у нее нет никакого желания позволить его «тревожной кнопке» общаться с кем бы то ни было.
– К сожалению, мистер Фелл, вам никто не поможет, – сказала она.
Картер издал отвратительный синтетический смешок.

Виолетта

Он словно безумный размахивал руками, сжимая схваченный со стола нож, готовый порезать любого, кто к нему подойдет. Виолетта напрягла свою волю, и цепи тех, кем Фелл завладел, кого поработил, обрекая на изнурительный труд без достойного вознаграждения, метнувшись вперед, опутали его, повалив на пол своим весом. Она увидела в глазах у миллиардера слезы, но время сострадания прошло.

Гиллиан

Тобиас кричал, скулил, умолял о пощаде, предлагал деньги, власть и все остальное, что у него было. Однако в прошлом он у стольких отнял голос, заставив замолчать, когда сказанные ими слова вызывали его недовольство. Зажав ему губы ладонью, Гиллиан ощутила раскаленную добела ярость, которая опалила, сожгла мягкие ткани, и обугленная, расплавленная плоть сомкнулась, наглухо запечатывая Тобиасу рот. Но и так он пробовал кричать.

Лора

Он обладал такой властью над недвижимостью, превращая дома людей в оружие, обращенное против них самих, загоняя их в нищету или выбрасывая на улицу за какие-то несколько пенсов. И вот теперь его собственный дом восстал против него, когда Лора одной силой воли, смешанной с бесконечной яростью, расщепила половые доски. Острые обломки воткнулись Тобиасу в конечности, вылезшие из дерева гвозди безжалостно вонзились ему в спину.

Анна

Не в силах больше сдерживаться, Пенни набросилась на него с неутолимым голодом всех детей, отравленных той гадостью, которой их кормили компании Фелла. Злорадно хихикнув, подруга Анны начала своими острыми зубами вырывать клочья мяса у Тобиаса из груди. Она жестом пригласила Анну присоединиться к ней, и та, почувствовав, как вырастают и становятся острыми ее собственные зубы, выбралась из-под стола и тоже поспешила принять участие в пиршестве.

Алвита

Он продавал таблетки, которые не лечили, а убивали, ему было наплевать на здоровье людей, но Алвита почувствовала, что нахлынувшие в нее души жаждут отмщения в более непосредственной форме. У нее две руки, те самые, которыми она отправляла в себя одну за другой лжетаблетки. А у Тобиаса Фелла два глаза.

Каролина

Драгоценные камни такие красивые, и люди страдали и умирали ради них. Но также они были твердыми и острыми, и Кари, вцепившись своими окровавленными руками в тело Тобиаса, обнаружила, что ее пальцы легко проникают внутрь. Тобиас вгрызался глубоко в землю ради богатства, не обращая внимания ни на что вокруг, а теперь она вгрызалась в него ради награды совершенно иного рода.

Джейсон

Этот человек финансировал «эскадроны смерти», расправлявшиеся с профсоюзными активистами, нанимал бандитов, чтобы запугивать и убивать тех, кто осмелился ослушаться. Люди жили в страхе за свою жизнь из-за жестоких режимов, которым он позволил развернуться. И вот теперь тяжелый ботинок стоял на его  лице, сокрушая снова и снова, пока наконец челюсть и нос не сломались с хрустом.

Леон

После того как челюсть Тобиаса промялась под каблуком Джейсона, его разорванный рот снова раскрылся, однако крикнуть он не успел, так как к нему тотчас же опустилось лицо Леона, растянутое и искаженное, и все яды и токсины, выплеснутые им в окружающий мир, хлынули в глотку извивающемуся, вырывающемуся магнату.

Янек

Столько погибших строителей. Столько рабочих, лишившихся жизни из-за урезания издержек, неисправного оборудования, сознательного пренебрежения мерами безопасности. Они умерли, сорвавшись с высоты, раздавленные, изуродованные, и вот теперь они все до одного потянулись, вкладывая свои руки в руки Янека, а тот стиснул ими голову Тобиасу, подобно мощному прессу, сжимая, стискивая, сокрушая ломающиеся кости.

Жезуш

Значит, вот каково это – быть частью чего-то по-настоящему прекрасного. Великой неудержимой силы мести. Этот человек отнял у многих землю, лишил их всего, чем они жили. И теперь по справедливости земля должна была в ответ отнять его жизнь. Пока Тобиас бился в последних предсмертных судорогах, Жезуш протянул к нему руку, чувствуя, как вытягивает кровь из множества ран своей жертвы и выплескивает ее на пол, где она тотчас же впитывалась в само здание, в Баньян-Корт, иссушая этого еще недавно могущественного человека до тех пор пока, от него не остался лишь выжатый бледный труп.

Тобиас

Тобиас Фелл умер. Последние его мгновения были сплошными нестерпимыми муками. Когда его гости начали снова становиться собой, им оставалось только смотреть на гротескную пародию на человеческое тело, какие-то считаные минуты назад принадлежавшее одному из самых могущественных людей на планете. Никто не сказал ни слова, все старались примириться с тем, что только что произошло. Не было ни удовлетворения, ни радости свершившегося отмщения.
Но в то же время никто из гостей не сожалел о содеянном.

Эпилог

Крепкий кофе

– Да говорю же вам, я был контужен. – Отпив кофе, Дэвид Эриксон с пониманием посмотрел на Кари.
– Знаю. Вы ничуточки не верите в привидения.
– Послушайте, я верю в привидения. То есть я подписан на ваш канал и все такое.
– Это канал Дамиана, – поправила Кари. – Я ему только помогаю.
– Я хочу сказать, что на самом деле почти ничего не видел, ну, может быть, только то, что Тобиас Фелл заставил вас сделать какие-то совсем уж гребаные вещи, а вы… ну… повели себя не лучшим образом. Раз вы настаиваете на том, что тут были замешаны привидения, кто я такой, чтобы с вами спорить?
Кари попыталась улыбнуться. Встречи с Дэвидом доставляли ей наслаждение, хотя в последнее время они происходили все реже. Но даже так она до сих пор еще не была до конца готова к тому, чтобы шутить о событиях того вечера. Наступившее молчание показало ей, что журналист сам понял, что зашел слишком далеко.
– Вы видели мой материал? – спросил Дэвид уже более серьезным тоном.
Кари кивнула.
– Спасибо, – сказала она. – За то, что не стали нас впутывать. По случаю очередной годовщины случившегося к нам снова пристают, и порой весьма настойчиво.
– Можете не рассказывать.
– Как будто у нас могут быть какие-либо мысли насчет улик, собранных криминалистами пять лет назад.
– Или насчет отсутствия таковых, – заметил Дэвид. – Если честно, меня также донимают звонками. Хотят узнать, когда я напишу правду.  Я устал повторять, что меня оглушили, я был без сознания, не имею понятия о том, что произошло, но… Ну, вы сами помните, как все было в полиции. Временами мне кажется, будто я снова попадаю в комнату для допросов.
– Трудно оставить в прошлом то, что никто не хочет забывать, – вздохнула Кари.
– По крайней мере, сейчас люди больше не боятся говорить о том, что представлял собой Фелл. Вы читали, что «Инсегур» переходит под внешнее управление?
– Ага. Совет директоров распустили, и новое руководство решительно меняет порядки. Наконец-то восторжествовала справедливость.
Дэвид смущенно заерзал. Какое-то время они пили кофе молча.
– Если бы вы рассказали мне свою версию, – мягко, но настойчиво произнес журналист. – У меня есть мысли сделать подробную ретроспективу о том, где кто сейчас.
– Вряд ли, – покачала головой Кари. – Я хочу сказать, естественно, вам известно, где я. А также Дамиан и Виолетта.
– Конечно. Да, кстати, примите мои поздравления. – Он указал на обручальное кольцо. – Я видел фотографии, вы оба выглядели великолепно.
– Спасибо, – просияла Кари. – Виолетта предлагала что-нибудь более яркое, но драгоценности, как вы сами понимаете… э… В общем, так.
– Как насчет остальных?
– Ну, о Янеке и Лоре я ничего не знаю. Лора больше не работает в том агентстве и не дает о себе знать, а Янек… в общем, он так прямо и сказал, чтобы его оставили в покое. Но бизнес его по-прежнему есть в справочнике, так что, полагаю, дела у него идут неплохо. Что же касается остальных, дайте-ка подумать… Леон получил место в руководстве какой-то корпорации, мы с ним почти не видимся, а Жезуш по-прежнему вращается в мире искусства. С Джейсоном мы встречались регулярно, но теперь он перебрался в Манчестер, работает в благотворительном фонде, который учредил Картер в рамках своей «этической» программы. Да, а Гилл работает учительницей. Кажется, в начальной школе. Точно сказать не могу, мы с ней уже давно не общались.
– А что сталось с Диего?
– Насколько я слышала, он по-прежнему где-то здесь. Поддерживает связь с Виолеттой и, кажется, с Алвитой. Он сменил имя. Вынужден был это сделать, поскольку, как я понимаю, его по-прежнему считают подозреваемым.
– Вот как? Чем он сейчас занимается?
– Тут я ничего не могу сказать.
Наступила пауза.
– Так вот. – Кари пожала плечами. – Все просто… живут, наверное. Стараются как могут двигаться дальше. И не вспоминать о том, что случилось.
– Точно. – Дэвид помолчал перед тем, как задать следующий вопрос. – Что насчет Анны? Увидеть такое, в таком возрасте…
– Да, это… – Кари неуютно осеклась. – Извините, если это покажется заевшей пластинкой, но я не знаю, что можно вам рассказать. Родители увезли ее отсюда, сменили ей имя, что… по-моему, справедливо. Они не хотели, чтобы дочь связывали со случившимся. Алвита по-прежнему поддерживает с ними связь, кажется, Анна и Томми иногда встречаются. Алвита говорит, Анна уже выросла. Ей сейчас одиннадцать.
– А Пенни?
– Исчезла. Как и все остальные.
– Полагаю, дети бывают очень крепкими, – сказал Дэвид, хотя в его голосе прозвучало сомнение.
– Надеюсь, – печально произнесла Кари. – Наверное. Я никогда не смогу себе простить, что втянула ее.
– Да. – Дэвид тщательно обдумал свой следующий вопрос. – Вы по-прежнему… что-то видите?
– Я больше не танцую, если вы об этом спрашиваете. – Она глухо рассмеялась. – И не надеваю драгоценности. У всех нас хватает своих забот, Дэвид. В том числе и у вас.
Он ничего не сказал. Какое-то время они сидели молча, потягивая кофе. У Кари зазвонил телефон.
– Ой, извините, мне пора идти.
– Конечно.
Встав, Дэвид безуспешно попытался подать ей плащ.
– Кстати, вы слышали последнюю новость? – окликнул он, когда Кари уже направилась к двери.
Та обернулась.
– В следующем году Баньян-Корт сносят. Так что, возможно, об этом деле наконец позабудут.
– Вот как? – Кари грустно улыбнулась. Ее силуэт вырисовывался на фоне двери. – И что построят на его месте?
Дэвид не ответил, хотя ответ ему был известен.
– Опять апартаменты премиум-класса? – Кари даже не попыталась изобразить удивление.
Пожав плечами, Дэвид попробовал улыбнуться.
– Будем надеяться, привидений там будет меньше.
Каролина покачала головой:
– Привидения тут были ни при чем.

Благодарности

Я никогда не творю в одиночестве, и много людей помогли этой книге воплотиться в жизнь. В первую очередь я хочу поблагодарить своего редактора Рейчел за то, что она поверила в меня и предложила такую своевременную и вдохновляющую идею. Эта книга принадлежит ей в такой же мере, как и мне. Спасибо Зои, моему литературному агенту, за то, что держит меня за руку, проводя по неведомым, беспокойным водам издательского бизнеса. Также спасибо Алексу, Лоури, Стори, Элизабет и всем остальным из компании «Расти Куилл» за то, что помогли мне попасть туда, и моим бывшим коллегам и дорогим друзьям Фрэнку, Тиму, Джесс, Рейчел, Кофи, Моргану и Фрэнку. И особая благодарность Сэше, центру моей вселенной, без которой я не смог бы создать ничего даже на крохотную долю столь хорошего. Также спасибо Сэру Пунселоту и Посланнику за то, что изредка слезают с моих колен, позволяя мне писать.